Мысли путались, накатывая друг на друга, как пьяные мухи. Вспоминались обрывки той ночи. Ее резкий, отрывистый стон, когда я вошел в нее. Блеск испарины на ключицах. Мерцающий, полный ненависти и чего-то еще, чего я не мог понять, взгляд в полумраке. Момент, когда ее тело вдруг затрепетало у меня в объятиях, предав ее, выдав ту страсть, что она так отчаянно пыталась скрыть. И тот последний, предутренний миг, когда она спала, прижавшись спиной ко мне, а я, не в силах сомкнуть глаз, просто слушал ее дыхание и понимал, что эта близость – обман, мираж, который рассыплется с первыми лучами солнца.

И он рассыпался.

Тело требовало действия. Мозг – забвения. Я резко развернулся, прошелся по кабинету, пытаясь загнать обратно ту черную, липкую тень, что пыталась заполонить меня целиком. Нет. Так нельзя. Я не тот человек, кто позволяет эмоциям вершить над собой суд. Я – тот, кто сам вершит суд.

Я опустился в кресло за массивным дубовым столом, сгреб в кучу папки, которые ждали моего внимания еще со вчерашнего дня. Контракты. Отчеты по поставкам. Финансовые сводки. Язвительная, циничная часть моего сознания усмехнулась: вот он, твой мир, Ярослав. Цифры. Схемы. Власть. Все, что ты выстроил ценой крови и пота. Все, что имеет значение.

Я уперся локтями в стол, пытаясь сосредоточиться на колонках цифр. Но буквы расплывались, превращаясь в причудливые узоры. Вместо сумм контрактов я видел сумму ее вздохов. Вместо процентов по сделкам – процент той боли, что была в ее глазах. Я с силой ткнул пальцем в кнопку встроенного телефона.

— Кофе. Черный. И отчеты по северному маршруту. Немедленно, — прорычал я в трубку, даже не поздоровавшись.

Голос прозвучал хрипло, чуждо. Голос того, кем я был до нее. Голос хозяина этой империи.

Минуту спустя в кабинет вошел Максим, мой правая рука. Он нес папку и дымящуюся чашку. Его взгляд, быстрый, цепкий, скользнул по осколкам в камине, по моему лицу, но не выказал ни малейшего удивления. Он просто поставил чашку на стол и протянул папку.

— Северный маршрут. Были небольшие проблемы с таможней, но все улажено. Ждут твоего решения по поводу расширения.

Я кивнул, выхватывая папку из его рук, и уткнулся в документы, делая вид, что поглощен чтением. Максим постоял еще мгновение, чувствуя неестественность происходящего, но, получив молчаливое разрешение на выход, развернулся и вышел.

Я пил кофе, обжигая язык, и водил пальцем по строчкам, заставляя мозг работать, анализировать, принимать решения. Да, здесь увеличить поставку. Здесь сменить перевозчика. Здесь применить давление на чиновника. Механика была отлажена до автоматизма. Руки сами выводили на полях резкие, размашистые пометки. Это была работа. Моя работа. Мой щит и моя крепость.

Но даже сквозь грохот мысленных расчетов, сквозь привычный азарт управления рисками и людьми, пробивался другой звук. Тихий, навязчивый, как капель. Вопрос.

Что теперь?

Она ушла. Вернулась в свою старую жизнь. К своей работе, к своей квартире, к своему Диме, который, я уверен, уже обнимает ее, заглядывает в глаза, жалеет. Станет ее опорой. Заклеит ее раны своим приторным, удобным участием. И она… она позволит. Потому что это нормально. Потому что это безопасно. Потому что он – не я.

Рука сама сжалась в кулак, и я едва не разорвал хрупкую бумагу очередного контракта. Ревность. Глупое, примитивное чувство, которое я презирал. Оно пожирало изнутри, обжигая куда сильнее, чем кипяток кофе. Я представил, как она улыбается ему, как позволяет прикоснуться к себе, как ее кожа, еще помнящая мои пальцы, краснеет под его ладонями.

Я вскочил с кресла, снова подошел к окну. Город уже проснулся. Там, в этой бетонной паутине, она была сейчас. Всего в нескольких километрах. Так близко. Достаточно дать один приказ — и Максим приведет ее обратно. Сильную. Гордую. С ненавистью в глазах.

Моя рука потянулась к телефону. Пальцы сами нашли кнопку вызова Максима. Один приказ. Всего один. И она снова будет здесь. В моей власти. В моей постели. Я смогу сломать ее, заставить забыть обо всем, кроме меня. Сделать так, чтобы мое имя стало для нее единственной молитвой, а мое прикосновение — единственной потребностью.

Но… что тогда? Сломать ее дух, превратить в послушную тень, в еще один дорогой трофей в коллекции? Убить в ней ту самую искру, что заставила меня смотреть на нее, затаив дыхание? Ту самую силу, что зажгла во мне этот безумный, неконтролируемый огонь?

Нет. Это было бы поражением. Еще большим, чем ее уход.

Я убрал руку от телефона, будто обжегшись. Нет. Не сейчас. Не так.

Я вернулся к столу, снова налил коньяк — уже в простой стакан, без изысков. Выпил залпом. Алкоголь ударил в голову, проясняя мысли, отсекая все лишнее. Оставляя лишь холодное, стальное ядро.

Она думает, что все кончено. Что она вырвалась. Что она свободна и может начать все с чистого листа.

Она ошибается.

В этой игре еще не поставлена точка. Происходит лишь антракт. Перерыв, чтобы перевести дух и осознать правила. А правила диктую я.

Вопрос был не в том, чтобы вернуть ее силой. Сила — инструмент грубый и очевидный. Вопрос был в другом. Смогу ли я заставить ее вернуться самой? Добровольно. Сломав не ее волю, а те хлипкие, ненадежные стены ее «нормальной» жизни, за которые она так отчаянно цепляется. Смогу ли я стать для нее не тюремщиком, не насильником, а единственным выходом? Единственным человеком, в чьих объятиях она сможет быть собой — не жертвой, не офисной работницей, а той самой дикой, прекрасной, яростной кошкой, какой я увидел ее впервые?

Я посмотрел на свое отражение в темном стекле окна. Усталое лицо, тени под глазами, жесткая складка у рта. Лицо человека, который знает цену всему и уже не верит в сказки. Но в глубине глаз, если приглядеться, тлела искра. Не надежды. Нет. Азарта. Предвкушения самой сложной и важной сделки в жизни.

Буду ли я ее искать? О, конечно. Но не как потерянную вещь. Как равного противника. Как самую большую ставку. Я дам ей время. Время соскучиться по адреналину. По мне. Время понять, что ее старая жизнь — тесная, душная клетка, из которой она однажды уже сбежала — пусть и ценой крови. А потом… потом я покажу ей, что единственная клетка, в которой она сможет чувствовать себя свободной, — это та, что сделана мною.

План начал вырисовываться с кристальной, почти пугающей ясностью. Это не была месть. Месть — удел слабых. Это была стратегия. Глубокий, многоходовый расчет, где она была не целью, а главным действующим лицом. Моей королевой на шахматной доске, которую предстояло перевернуть.

Я снова сел за стол, отодвинув в сторону скучные отчеты. Достал чистый лист бумаги — анахронизм в цифровую эпоху, но мысли текли лучше, когда чувствовал под пальцами шершавость бумаги и запах чернил. Ручка замерла в воздухе.

С чего начать? С Димы? С его скромного бизнеса, который держался на паре сомнительных контрактов и моем негласном одобрении. Одного звонка, одного намека достаточно, чтобы его карточный домик рухнул за сутки. Он будет бегать, суетиться, искать помощи. И она увидит его не героем, а жалким, раздавленным обстоятельствами человеком. Увидит ту самую «безопасность», которую он олицетворяет, — иллюзорной, хрупкой, как стекло.

Или начать с нее самой? Устроить ей маленький ад в ее же раю. Анонимные звонки. Странные взгляды коллег, получивших какую-то мутную информацию о ее «отпуске». Легкое, почти неощутимое давление, которое будет нарастать с каждым днем, как атмосферное перед грозой. Чтобы она почувствовала, что стены ее уютного мирка бумажные, что за ними все так же властно и неумолимо дышит настоящий мир. Мой мир.

Ручка наконец коснулась бумаги. Я не стал писать имя Димы или детали ее офисной жизни. Я вывел одно слово. Крупно, с нажимом, почти прорезая бумагу.

СКУКА.

Вот ее главный враг. То, против чего она бессильна. Она прожила на грани слишком долго, чтобы вернуться к корпоративным квитанциям и планеркам. Ее душа, испорченная опасностью, уже не сможет питаться пресной пищей обыденности. Она будет чахнуть. Тихо и незаметно. И именно в этот момент…