— Врёшь, — спокойно констатирует Вероника. — Но это не страшно. Бояться — нормально. Страшно — когда ты позволяешь страху управлять тобой.

Я вздыхаю, чувствуя, как напряжение потихоньку отпускает.

— Может быть, ты и права, — признаюсь я. — Но это ничего не меняет. Я не могу позволить себе чувства к нему. Это разрушит терапию, разрушит всё, что мы построили с Катей.

— А если терапия и так не работает? — спрашивает Вероника. — Если ему нужна не психолог, а женщина? Если он приходит к тебе не потому, что хочет лечить дочь, а потому, что хочет быть рядом с тобой?

— Вероника, прекрати, — прошу я, чувствуя, как краснею.

— Ладно-ладно, молчу, — она вздыхает. — Но ты хотя бы подумай. Не отмахивайся, не прячься за этикой. Просто подумай, что ты чувствуешь на самом деле.

— Хорошо, — говорю я, понимая, что спорить бесполезно. — Я подумаю.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Тогда спи, завтра новый день. И, Арина…

— Да?

— Береги себя. Ты у меня одна.

— И ты у меня одна, — отвечаю я, и мы прощаемся.

Я отключаю телефон, отставляю чашку с остывшим чаем и долго смотрю в потолок, перебирая в голове её слова. «Ты заслуживаешь счастья».

Семь лет я строю стены, доказываю себе и миру, что могу быть одна, что мне никто не нужен. Я вру. Мне нужен кто-то, кто будет рядом, кто не бросит, кто будет смотреть на меня так, как смотрел сегодня Олег — не как на психолога, не как на спасательный круг, а как на женщину. Просто на женщину.

Я закрываю глаза, и передо мной снова возникает его лицо — усталое, жёсткое, с глубокими морщинами и сединой на висках. Не красивое в привычном смысле, но такое живое, настоящее, что у меня перехватывает дыхание. Он сказал: «Я не чувствую». Но я вижу, что он чувствует — каждую секунду, каждую эмоцию, которую он пытается спрятать за своей каменной маской. Он чувствует слишком много, и это пугает его больше, чем любая война, в которой он участвовал.

Я засыпаю с этой мыслью, и мне снится он.

Утром я просыпаюсь с головной болью, но не от бессонницы — от переизбытка мыслей, которые никак не хотят укладываться в стройную систему. Я пью кофе, принимаю душ, одеваюсь. Смотрю на себя в зеркало — та же женщина с серыми глазами. Но в глазах что-то новое. Я не знаю, что это.

Я знаю одно: сегодня у меня индивидуальный сеанс с Олегом. Он придёт, сядет на диван, и я должна буду быть профессионалом — держать дистанцию, помнить, что он клиент, не позволять чувствам влиять на терапию.

Я должна. Но когда я представляю его лицо, его руки, его низкий голос с хрипотцой, внутри всё сжимается не от страха, а от странного, почти забытого предвкушения.

Я отгоняю эту мысль, но она возвращается снова и снова. И я понимаю, что трещина в моей профессиональной броне становится всё больше. Скоро она превратится в пролом, и тогда я не смогу контролировать то, что хлынет внутрь.

Я надеюсь, что успею остановиться.

Но где-то глубоко я понимаю, что не хочу останавливаться.

Олег

Я стою перед открытым шкафом уже минут двадцать, и это начинает походить на какую-то болезнь. Раньше я одевался механически: рука сама тянулась к серому или синему костюму, к белой или голубой рубашке, и весь процесс занимал не больше трёх минут. Сегодня я перебираю вешалки, как девушка перед первым свиданием, и это сходство пугает меня своей неуместностью.

Дело не в свидании. Дело в том, что сегодня у меня очередной индивидуальный сеанс с Ариной Сергеевной. Только я, она и её кабинет, где мне снова предстоит говорить о себе. О том, что я чувствую. О том, чего я не чувствую. О том, чего боюсь. Или не боюсь. Я сам не знаю.

Мы уже говорили обо всём. Но теперь всё не так. Что-то произошло между нами. И я не знаю, что это.

Рубашки висят ровными рядами — белая, светло-голубая, серая, тёмно-синяя, опять белая. Я трогаю ткань, оцениваю фактуру, цвет. Белая — слишком официально, буду похож на подчинённого, явившегося на разнос. Светло-голубая — мягче, но всё равно какая-то не моя. Серая — будто на похороны. Тёмно-синяя — эту я надевал на день рождения Кати два года назад. Лена тогда сказала, что мне идёт. Я запомнил, потому что Лена редко делала комплименты.

— Тёмно-синяя, — бормочу я себе под нос и снимаю её с вешалки.

Одеваюсь медленно, непривычно тщательно. Застёгиваю пуговицы, поправляю воротник, смотрю в зеркало. Выгляжу нормально. Не моложе, не красивее, но… собранно. Как перед важной встречей. Хотя какая, к чёрту, встреча? Это просто разговор с психологом. Я сам отправлял кучу подчинённых к психологам, когда те начинали выгорать. Сам никогда не ходил. И вот теперь хожу. И волнуюсь, как мальчишка, которого вызывают к директору.

Я поворачиваюсь к выходу из спальни и замечаю Катю.

Она стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку. Молчит. Не говорит ни слова. Но смотрит. Внимательно, пристально, с каким-то новым выражением, которого я не видел в её глазах со дня больницы. Не пустота. Не отстранённость. Интерес. Она наблюдает за мной.

Я замираю на секунду, невольно задерживая дыхание. Не от неловкости — от надежды. Она смотрит на меня. Не сквозь меня, а на меня. Это маленькое, почти незаметное изменение, но для меня оно огромно. Катя, которая неделями не удостаивала меня взглядом, сейчас следит за каждым моим движением. Я чувствую её взгляд на своей спине, когда поворачиваюсь к зеркалу, чтобы поправить воротник. Я вижу в отражении, как она переводит глаза с моей рубашки на лицо, с лица на часы, которые я надеваю.

— Я к Арине Сергеевне, недолго, — говорю я, хотя она не спрашивала. Голос звучит хрипловато.

Она не отвечает. Только чуть склоняет голову набок, продолжая смотреть. В её молчании нет прежней ледяной стены. Это другое молчание — живое, наблюдательное. Она словно пытается прочитать меня, что-то понять. Или, может быть, просто рада, что я выхожу из дома не в привычном бронированном костюме начальника службы безопасности, а в чём-то другом.

Я беру ключи, проверяю, на месте ли телефон. Катя не двигается с места. Я прохожу мимо неё в прихожую, чувствуя её взгляд на затылке. Обуваюсь, завязываю шнурки. Она молчит. Я выпрямляюсь, смотрю на неё.

— Ты как? — спрашиваю я. Вопрос глупый, я знаю. Она не ответит. Но я не могу не спросить.

Она пожимает плечами. И это уже ответ. Не словами — движением. Раньше она бы просто отвернулась или ушла в комнату. Сейчас она стоит, смотрит, пожимает плечами. Это прогресс. Микроскопический, почти незаметный для постороннего глаза, но для меня — как глоток воздуха после долгого пребывания под водой.

— Я скоро, — повторяю я. — Арина Сергеевна сказала, сеанс будет час.

Катя кивает. Один раз, медленно. И отходит от косяка, уступая мне дорогу. Я выхожу в подъезд, и дверь за мной закрывается. В лифте я смотрю на своё отражение в зеркале — тёмно-синяя рубашка, свежевыбритое лицо, глаза, в которых я сам читаю странное возбуждение. Я не могу его объяснить. Это не страх. Не радость. Это что-то другое, похожее на предвкушение, и оно пугает меня больше, чем любая угроза.

Её кабинет я уже знаю, но каждый раз, когда переступаю порог, чувствую себя по-новому. Приёмная пахнет кофе и бумагой, на низком столике разложены журналы и какие-то книги. Даша поднимает голову и улыбается вежливой, отработанной улыбкой.

— Олег Викторович? Проходите, Арина Сергеевна ждёт.

Она открывает дверь в кабинет, и я вхожу.

Арина Сергеевна сидит за столом. Сегодня на ней тёмно-зелёный жакет — не серый, не чёрный, а что-то более живое. Я вхожу, и наши взгляды встречаются. В её серых глазах — спокойствие, которое я уже начинаю узнавать. Но сегодня в этом спокойствии есть что-то ещё. Лёгкое напряжение? Или мне кажется?

— Здравствуйте, Олег Викторович, — говорит она. — Проходите, садитесь.

Я сажусь на диван. Она садится напротив, кладёт руки на подлокотники. Я замечаю, что она не берёт блокнот, не включает диктофон. Только смотрит на меня.