Я молчу. Внутри всё сжимается от боли и вины. Я знаю, что произошло. Я произошла. Я и мои правила. Я и моя «профессиональная этика», которая заставила меня принять решение, разрушившее хрупкий мир, который мы строили.

— Андрей, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — я не могу обсуждать своих пациентов. Вы как психолог должны это понимать.

— Я понимаю, — кивает он. — Но я спрашиваю не как коллега. Я спрашиваю как брат. Олег никогда не просил помощи. А сейчас он… — Андрей замолкает, подбирая слова. — Он страдает. И Катя страдает. И я не знаю, что делать.

Я смотрю на него. На его мягкое, обеспокоенное лицо. На его глаза, которые так похожи на Олега — такие же тёмные, но без стали, только тревога и искреннее беспокойство.

— Если Олег не считает нужным рассказывать вам, что случилось, — говорю я, — то и я не буду.

— Значит, вы знаете, — тихо говорит он. — И вы не можете ничего сделать?

— Я делаю то, что должна, — отвечаю я, чувствуя, как эти слова обжигают горло. — Иногда то, что правильно, не совпадает с тем, что хочется.

Андрей смотрит на меня долго, пристально. Потом кивает.

— Я понял, — говорит он. — Извините, что отвлёк.

Он поворачивается к Веронике, которая уже вернулась к нам, и его лицо снова становится мягким, улыбчивым.

— Вероника, — говорит он, — вы не хотели бы как-нибудь выпить кофе? Обсудить искусство. Или психологию.

Вероника смотрит на меня, потом на него. Улыбается.

— Я не против. Психологи лишними не бывают, — смеётся она.

Они обмениваются телефонами, и я вижу, как её глаза блестят.

Мы ходим по залу ещё некоторое время, делясь впечатлениями. Я пытаюсь оставить их вдвоём. Я вижу, как они смотрят друг на друга. Между ними воздух, который, кажется, искрит.

Хочется быстрее домой. Светское мероприятие явно мне не помогло. Жду подходящего момента, чтобы ускользнуть. Но Вероника следит зорко и не даёт улизнуть раньше времени.

Отбываю положенное время, потом мы прощаемся и выходим.

В машине Вероника молчит. Потом улыбается.

— А он милый, — говорит она. — Брат твоего….

— Он не мой, — говорю я.

— Но мог бы быть. — Она смотрит на меня. — Арина, что случилось? Ты сама не своя. И Андрей говорил про Олега… Это как-то связано с тобой?

— Связано, — говорю я. — Но я не могу говорить об этом.

— Из-за этики?

— Из-за всего.

Вероника вздыхает. Не давит. Она умеет чувствовать границы, когда это действительно важно.

Мы едем в тишине. Я смотрю на огни ночного города, на мокрые улицы, на редких прохожих, которые спешат по своим делам. В голове слова Андрея. «Он разбит. Катя замкнулась». Я сделала это. Я разрушила то, что строила месяцами. И теперь они страдают. Оба.

Дома я раздеваюсь, наливаю себе чай, сажусь на кухне. Мысли кружат, как осенние листья в ветреном дворе. Катя. Она только начала оживать, только начала рисовать светлые рисунки, только начала говорить с отцом. А теперь снова замкнулась. Из-за меня. Из-за моего решения, которое должно было быть правильным. Но если оно правильное, почему всем так больно?

Я вспоминаю слова Ильи Андреевича: «Дай себе время». Но времени нет. Катя не может ждать. Олег не может ждать. А я… Я не знаю, что делать.

Я отставляю чашку, тру виски. В голове пульсирует боль.

Поздно вечером телефон снова звонит. Хватаю сразу — вдруг Олег? На экране — Константин. Бывший муж. Тот, кто бросил меня семь лет назад и теперь вдруг решил, что хочет вернуться. Я не беру трубку. Но он звонит снова. И снова.

На пятый раз я отвечаю.

— Арина, — его голос пьяный, заплетающийся. — Я знаю, ты меня не слушаешь. Но ты должна меня выслушать.

— Костя, сейчас не время, — говорю я холодно.

— А когда время? — Он повышает голос, переходя на крик. — Когда ты будешь трахаться со своим новым… с этим… с вышибалой?

— Не смей, — говорю я. — Не смей говорить о нём.

— О, уже защищаешь? — Он смеётся пьяным, злым смехом. — Значит, я прав. Ты нашла себе кого-то. Бросила меня, а теперь…

— Я не бросала тебя, — перебиваю я. — Это ты бросил меня. Ушёл к молодой. Забыл?

— Я ошибся, — говорит он, и в его голосе появляются жалобные нотки. — Я дурак. Я хочу вернуться. Арина, дай мне шанс.

— Костя, — я говорю медленно, чётко, как диктую диагноз, — ты пьян. Проспись. И больше не звони мне.

— Арина…

— Проспись, — повторяю я и отключаю телефон.

Смотрю на экран. Он снова звонит. Я сбрасываю и выключаю телефон.

Константин. Ещё одна головная боль. Ещё один человек, который хочет от меня чего-то. Требует. Давит. Как будто имеет на это право.

Я устала. Я так устала быть нужной всем, кроме себя.

Закрываю глаза. Передо мной лицо Олега. И его голос: «Я люблю тебя».

Но любовь не решает проблем. Она их создаёт. Особенно когда ты психолог. Особенно когда твой любимый — отец твоей пациентки. Особенно когда ты нарушила все правила.

Олег

Я сижу на кухне, смотрю на остывший чай в кружке и не помню, когда в последний раз пил его горячим. Катя в своей комнате уже третьи сутки почти не выходит. Узнав о переводе к другому психологу, она наотрез отказалась ехать к нему. Новый психолог — пожилая женщина с добрыми глазами и профессиональной улыбкой — приходила домой дважды. Наверное, Арина попросила. Первый раз Катя просидела весь сеанс молча, глядя в стену. Второй раз не вышла из комнаты. Я извинялся, говорил, что она устала, что в следующий раз обязательно. Но я не верю в следующий раз. Я не верю, что Катя откроется кому-то ещё. Она открылась Арине. Только Арине. И теперь, когда Арина ушла, Катя ушла следом за ней — в свою тишину, в свою пустоту, в свою темноту.

Я сам не свой. Не сплю, не ем, почти не работаю. Сижу дома, смотрю на дверь Катиной комнаты и слушаю, дышит ли она. Она дышит. Но это дыхание — не жизнь. Это существование. Ожидание. Чего — не знаю. Может быть, конца. Или чуда. Я молюсь о чуде, хотя никогда не верил в эту ерунду.

Внутри меня пустота. Не та, которая была до Арины, когда я просто не чувствовал. Другая. Я скучаю по ней. По её голосу, по её глазам.

Последняя встреча дала надежду. Хрупкую, но живую. Её «Я тоже» было подтверждением того, что наши чувства взаимны. И теперь, похоже, никто из нас не знает, что делать с этим дальше.

Она перевела Катю к другому специалисту в надежде, что перемена поможет и ей. Знаю, для неё это было тяжело. Но она сделала выбор. В нашу пользу? Для нас с ней? Но она не звонит. А я жду её решение.

Я смотрю на телефон. Хочу набрать её номер. Но не могу. Гордость? Страх?

И вдруг телефон оживает. Она как почувствовала.

Сердце застучало как у влюблённого подростка. Я принимаю вызов после первого сигнала.

— Олег, — её голос. Родной, тихий, чуть хрипловатый. Как будто она не спала или плакала. — Я звоню узнать, как вы. Как Катя.

Она волнуется. Я слышу это. Она не просто «интересуется состоянием пациентки», она переживает по-настоящему.

— Плохо, — говорю я, и голос мой срывается. Я не могу контролировать это. — Новый психолог был дважды. Катя не говорит с ней. Не выходит из комнаты. Почти не ест. Она… — я замолкаю, подбирая слова, но все они кажутся недостаточными. — Она снова там, Арина. В той темноте, откуда ты её вытащила.

Тишина в трубке. Я слышу, как она дышит — неровно, часто. Потом её голос, тихий, почти шёпот:

— Я боялась этого.

— Что?

— Что она не примет другого специалиста. — В её голосе боль. Не профессиональное сожаление — живая, человеческая боль. — Я надеялась, что всё пройдёт благополучно, нашла прекрасного психолога, работающего с подростками. Но, видимо, нет.

Я молчу, жду. Чувствую, что она что-то решает. Что-то важное.

— Олег, — наконец говорит она, и в её голосе появляется твёрдость, которой я не слышал с того дня, как она сказала: «Она умрёт, если вы продолжите делать вид, что ничего не случилось». — Я продолжу работать с Катей.