— Вы помирились? — спрашивает она.

Я смотрю на Олега.

— А мы и не ссорились, — говорю я.

Катя кивает, садится на диван. Мы начинаем сеанс.

Не как обычно с вопроса «как ты себя чувствуешь». С тишины, которая уже не давит, а укутывает, как мягкое одеяло. Катя рассказывает о новой школе, о девочке, с которой они вместе ходят в столовую, о том, что ей нравится литература, но математика даётся тяжело. Я слушаю, киваю, и внутри меня разливается спокойной, материнское тепло. Я тот человек, которому она доверяет. И я не имею права предавать это доверие.

Олег сидит в кресле, смотрит на дочь, и я вижу, как его лицо смягчается. Он не улыбается. Но его глаза… Он смотрит на Катю с такой любовью. И на меня — с надеждой.

Сеанс заканчивается. Катя не хочет уходить, но я говорю, что мы встретимся послезавтра. Она кивает, обнимает меня на прощание — уже не отчаянно, а спокойно, уверенно, как человек, который знает, что вернётся.

Олег задерживается на секунду в дверях.

— Спасибо, — говорит он.

— Не за что, — отвечаю я.

— Есть за что, — он смотрит на меня, и я вижу, что он хочет сказать что-то ещё, но не решается. — До послезавтра.

— До послезавтра.

Они уходят. Я слышу, как закрывается дверь приёмной, как стихают шаги в коридоре. Я остаюсь одна.

Вечером я сижу дома, пью ромашковый чай, смотрю в окно. За стеклом — снег. Первый настоящий снег в этом году, крупные хлопья, которые ложатся на крыши, на деревья, на асфальт, превращая серый город в белое полотно. Я думаю о сегодняшнем дне. О Катиных объятиях. О том, как она сказала: «Я знала, что вы вернётесь». Она верила в меня больше, чем я сама.

Звонит телефон. Вероника.

— Арина! — В её голосе столько счастья, что я невольно улыбаюсь. — Ты не поверишь, что случилось!

— Что? — Я отставляю чашку, устраиваясь поудобнее. Похоже, разговор будет долгим.

— Андрей, — выдыхает она.

— Андрей, — повторяю я. — Морозов?

— Ну да! Брат твоего…

— Вероника! — обрываю я. — Не моего.

— Ну, почти твоего, — смеётся Вероника. — Ладно, слушай. Он пригласил меня на свидание. Мы же на выставке телефонами обменялись, помнишь?

— Ну, помню, — подтверждаю я, вспоминая, что увидела искру, пробежавшую между ними. Значит, оказалась права.

— Ну, я думала, просто поужинаем, поболтаем, — продолжает тараторить Вероника. — А он… он такой! Интересный! И внимательный, умеет слушать. Ты же знаешь, я люблю мужчин, которые меня слушают, — снова смеётся она. — И комплименты говорит такие, что сердце тает.

— Вы сходили на ужин… — напоминаю я, чтобы она не теряла нить повествования.

— Да. В итальянский ресторан. Потом гуляли по набережной. Снег, фонари, тишина. Как в кино. А потом… — она замолкает, и я слышу, как она улыбается. — Потом мы поехали ко мне.

— И? — Я уже догадываюсь, но хочу услышать.

— И мы переспали, — выпаливает Вероника, и в её голосе нет ни тени смущения. — Арина, это было… я не знаю, как объяснить. Он нежный, но уверенный. Он чувствует, что мне нужно. И после… мы лежали, говорили, смеялись. Я не помню, когда в последний раз мне было так хорошо с мужчиной.

Я молчу. В голове — цифры. Ей сорок пять. Ему тридцать пять. Десять лет разницы.

— Вероника, — говорю я осторожно, — он моложе тебя на десять лет. Зачем тебе это?

— В смысле «зачем»? — Она искренне удивлена. — Арина, ты слышишь себя? Я свободная женщина. Он — свободный мужчина. У нас нормальное физическое влечение друг к другу. При чём тут возраст?

— Он может несерьёзно к этому отнестись, — говорю я. — Переспит и забудет.

— Ты его не знаешь, — возражает Вероника. — Он не такой. Он говорил о своих чувствах. О том, что ему со мной легко. О том, что я другая, не такая, как все.

— Они все так говорят в начале, — бормочу я.

— Арина! — В её голосе появляются нотки раздражения. — Ты слишком старомодна. Неужели ты думаешь, что в сорок пять жизнь заканчивается? Что нельзя влюбляться, заниматься сексом, начинать новые отношения? Ты сама-то в свои сорок семь что делаешь? Сидишь и боишься?

— Я не боюсь, — говорю я, но голос мой звучит неубедительно.

— Боишься, — отрезает Вероника. — Ты боишься Олега. Боишься своих чувств. Боишься, что он разрушит твой идеальный мир. Но посмотри на себя! Твой мир — это работа, одиночество и постоянное чувство вины. Где там счастье?

Я молчу.

— Я не хочу тебя обидеть, — продолжает она мягче. — Я просто хочу, чтобы ты поняла: возраст — это не приговор. И мои отношения с Андреем — это моё дело. Я не прошу у тебя разрешения. Я делюсь радостью.

— Я рада за тебя, — говорю я, и это правда. Я рада, что Вероника счастлива. Но внутри — червячок сомнения. Слишком быстро. Слишком легко. Слишком похоже на начало всех её предыдущих романов, которые заканчивались слезами и разбитым сердцем.

— Знаешь, — говорит Вероника, — ты лучше разберись в своём любовном кризисе, а потом уже критикуй чужой.

— У меня нет любовного кризиса, — возражаю я.

— А что у тебя? — Она смеётся. — Ты влюблена в мужчину, который влюблён в тебя. Вы оба это знаете. Но ты продолжаешь играть в «правильного психолога», а он страдает. Его дочь страдает. Ты страдаешь. Это, по-твоему, не кризис?

Я вздыхаю. Она права. Как всегда.

— Хорошо, — говорю я. — Ты меня убедила. Я разберусь со своим кризисом. А ты… будь осторожна.

— Не обещаю, — смеётся Вероника. — Осторожность — не мой стиль.

Мы прощаемся. Я кладу телефон на стол и смотрю в окно. Снег всё идёт. Крупные хлопья укрывают город, делают его чистым, новым, будто дают шанс начать всё заново.

Вероника права. Я боюсь. Боюсь, что он разрушит мой устоявшийся порядок, который я так долго наводила в своей жизни. Семь лет одиночества, работы, бегства от чувств. А он… он просто пришёл. И сказал: «Я хочу быть тем, кто помогает тебе».

Я беру телефон, смотрю на его номер. Не звоню. Поздно. Но завтра… завтра я скажу ему то, что должна была сказать давно.

Арина

Через три дня после возвращения Кати я чувствую, как мир потихоньку встаёт на свои места. Не тот мир, который был до — с чёткими правилами, границами и профессиональной дистанцией. Другой. Новый. В котором я разрешаю себе чувствовать. В котором я больше не прячусь за этикой, потому что поняла: этика без человечности — это просто набор сухих правил, которые не спасают живых людей.

Катя сегодня рисовала. Не чёрные пятна и хаотичные линии — цветы. Бордовые розы, такие же, как те, что приносил Олег. Даша поставила вазу с живыми розами на стол в кабинете — я купила их сегодня. Катя смотрела на них, потом взяла кисть и начала рисовать. Аккуратно, тщательно, выводя каждый лепесток. Я не мешала. Сидела рядом, пила чай, просто была. Олег сегодня на работе, впервые за долгое время, и я рада. Ему нужно возвращаться к нормальной жизни. Нам всем нужно.

— Арина Сергеевна, — Катя откладывает кисть, — а вы любите кого-нибудь?

Я замираю. Вопрос детский, прямой, без обходных путей. Таким вопросом ребёнок может ранить больнее, чем взрослый, потому что в нём нет защиты.

— Почему ты спрашиваешь? — говорю я, беря паузу.

— Папа вас любит, — говорит она, глядя на меня своими серыми глазами. — Я вижу. А вы? Вы любите папу?

Я смотрю на неё. На девочку, которая два месяца назад не произносила ни слова. Которая сейчас задаёт мне самые главные вопросы. Она выросла. Не телом — душой. Слишком быстро, слишком болезненно, но она выросла.

— Я тоже, — говорю я тихо. — Я тоже люблю.

Катя кивает, будто знала ответ с самого начала.

— Тогда не бойтесь, — говорит она. — Папа хороший. Он не сделает вам больно.

Я улыбаюсь. Глаза щиплет.

— Я знаю, — говорю я. — Уже не боюсь.

Вечером я дома. Сижу на кухне, пью чай, смотрю в окно. Снег всё идёт. Третий день. Город укрыт белым одеялом, и мне кажется, что он ждёт чего-то вместе со мной. Нового года? Нового начала? Не знаю. Знаю только, что больше не могу откладывать.