И я не позволю ему разрушить то, что построила.

Телефон вибрирует. Сообщение от Вероники: «Ты куда? Что случилось? Костя подошёл? Он что-то сказал?»

Я не отвечаю. Убираю телефон в сумку и выезжаю на дорогу.

Дома я переодеваюсь в джинсы и мягкий свитер, смываю косметику. Стою у окна, смотрю на ночной город.

В голове — две картинки. Катя с шоколадкой в руке. И Константин, сжимающий моё запястье.

Одна картинка даёт надежду. Другая — напоминание о том, от чего я бежала семь лет.

Он не отстанет. Константин всегда добивается своего. Вопрос только в том, что он задумал на этот раз. И как далеко готов зайти.

Олег

Катю выписывают через семь дней.

Семь дней, которые растянулись в вечность. Семь дней, за которые я почти не спал, почти не ел, почти не думал ни о чём, кроме дочери.

В больнице было легче. Там были врачи, медсёстры, расписание. Там была… Арина Сергеевна.

Сначала я тихо ненавидел тот момент, когда она — такая спокойная и уверенная в себе — заходила в палату. Кивала мне холодно и отстранённо, как будто я — лишний стул в этой комнате.

Потом я смирился с её присутствием.

Она приходила каждый день. Иногда утром, иногда ближе к вечеру. Садилась на свой стул, говорила с Катей. Не лезла с расспросами, не давила. Просто была рядом.

Я наблюдал.

Сначала с раздражением. Потом с затаённым интересом. Потом с чем-то, похожим на… восхищение?

Она приносила книги. Читала вслух. Рассказывала истории — не психологические, не поучающие. Просто истории. О своём детстве. О пациентах, которых удалось спасти. О смешных случаях из жизни.

Катя слушала.

Не всегда отвечала. Не всегда смотрела в глаза. Но слушала. А иногда — улыбалась. Совсем чуть-чуть, уголками губ. Но я видел реакцию. Ту, которой не мог добиться от дочери я — её отец.

На четвёрный день Арина Сергеевна принесла альбом и краски. Положила на тумбочку. Сказала: «Рисуй, когда захочется. Не обязательно показывать мне. Можно просто выплеснуть то, что внутри».

Катя не притрагивалась к краскам два дня. На шестой — открыла альбом и нарисовала что-то тёмное, хаотичное. Арина Сергеевна посмотрела. Её лицо не изменилось — ни удивления, ни тревоги. Только спокойное внимание.

— Хорошо, — сказала она. — Ты молодец.

Катя кивнула.

Сегодня выписка.

Я приезжаю в больницу рано утром. Катя уже одета — джинсы, свитер, кроссовки. Волосы собраны в хвост. Она выглядит почти нормально.

На тумбочке — рисунки, краски, шоколадки. Арина Сергеевна приносила их каждый день. Теперь там целый склад.

— Всё это надо забрать, — говорю я.

Катя кивает. Молча.

Я складываю альбомы и краски в пакет. Шоколадки — в другой. Катя стоит у окна, смотрит на улицу.

— Ты готова? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

Я не знаю, что ещё сказать. И я не уверен, что знаю, что мне делать.

В коридоре мы сталкиваемся с Ариной Сергеевной. Она сегодня в тёмно-синем костюме, волосы как всегда чуть растрёпаны. В руках книга.

— Я хотела отдать это Кате, — говорит она, протягивая книгу. Сборник стихов. Ахматова, Бродский, Цветаева. — Если захочет почитать. Или просто подержать в руках.

Катя берёт книгу. Прижимает к груди.

— Спасибо, — шепчет она.

— Если захочешь поговорить, звони в любое время, хорошо?

Катя кивает.

Арина Сергеевна смотрит на меня.

— Вы позвоните, если что-то пойдёт не так, — говорит она. И это не вопрос.

— Позвоню, — говорю я.

Она кивает и уходит. Катя смотрит ей вслед.

Дома тишина.

Не та тишина, которая бывает, когда все заняты своими делами. Мёртвая тишина. Тяжёлая, давящая.

Катя уходит в свою комнату, закрывает дверь. Я слышу, как она кладёт книгу на стол, как садится на кровать. Всё.

Я стою в коридоре. Смотрю на закрытую дверь.

— Катя, — говорю я. — Ты хочешь есть?

Молчание.

— Я закажу пиццу. Ты любишь пиццу.

Молчание.

— Катя.

Ничего. Я подхожу к двери, стучу.

— Катя, ответь, пожалуйста.

Тишина.

Я прижимаюсь лбом к косяку. Закрываю глаза.

— Дочка, — говорю я тихо. — Я здесь. Я рядом. Ты не одна.

Ни звука. Я жду пять минут. Десять. Она не отвечает.

Приоткрываю дверь. Катя сидит на кровати, поджав ноги, и смотрит в окно.

Всё. Никаких признаков выздоровления, которые я видел в больнице.

Вечером звонит Лена. Спрашивает, как Катя.

— Не говорит, — отвечаю я.

— То есть как не говорит? Она же в больнице говорила!

— Говорила с психологом. Со мной — нет.

Лена начинает кричать. Что я не так делаю, что я слишком жёсткий, что я не умею разговаривать с дочерью. Я молчу. Она права.

— Привози её ко мне, — говорит Лена. — Пусть поживёт у меня. Может, тут заговорит.

— Она не хочет к тебе, — отвечаю я. — Она сама выбрала жить со мной.

— Потому что ты разрешаешь ей всё! — кричит Лена. — Компьютер, телефон, гулянки! А нужно дисциплину!

— Дисциплины со мной ей хватает, ты знаешь. Ей нужна помощь.

— Я и есть помощь! Я её мать!

Я сбрасываю вызов.

Лена перезванивает. Я не беру трубку. С ней всегда было бесполезно разговаривать. Не зря же она ходила к этой… психологине. Вяземской.

На следующий день Катя идёт в школу.

Я настоял. Врачи сказали: нужен режим, нужна социализация, нельзя запирать её дома. Я согласился. Может, школа поможет. Может, там она начнёт говорить.

Я отвожу её сам. В машине молчим. Катя смотрит в окно, теребит край свитера.

— Я заеду за тобой после уроков, — говорю я.

Она кивает.

— Если что-то случится, позвони.

Кивок.

Я останавливаюсь у школы. Катя выходит из машины, идёт к входу. Не оборачивается. Я смотрю, как она идёт. Худенькая, с рюкзаком за спиной. Такая маленькая. Такая беззащитная.

Вижу, как у дверей школы её встречает классный руководитель — молодая женщина, которая обещала присмотреть. Я поговорил с ней накануне. Объяснил ситуацию без подробностей. Она кивала, говорила «конечно», «мы поможем».

Не помогут. Никто не поможет, кроме меня. А я не знаю как.

После уроков я заезжаю за Катей. Она сидит на скамейке у входа одна.

— Как прошло? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

— Кто-то обижал?

Молчание.

— Катя, пожалуйста, скажи хоть слово.

Она смотрит на меня. В её глазах — усталость. И что-то ещё. Словно она хочет что-то сказать, но не может.

Дома она уходит в свою комнату и закрывает дверь.

Поговорить не получается.

Проходит неделя.

Катя ходит в школу. Ест, когда я ставлю еду на стол. Смотрит телевизор. Иногда читает книгу, которую подарила Арина Сергеевна.

Но со мной не говорит. Совсем.

Ни «доброе утро». Ни «спокойной ночи». Ни «да» или «нет». Только молчание и взгляд, который я не могу расшифровать.

Я пробую всё.

Говорю о погоде — молчание. Спрашиваю об уроках — молчание. Рассказываю о своей работе — молчание. Пытаюсь шутить — молчание.

Она просто уходит в свою комнату и закрывает дверь.

Я сижу в гостиной, смотрю на закрытую дверь. И чувствую, как внутри поднимается что-то тёмное. Не гнев. Бессилие.

Я управляю сотнями подчинённых. Я контролирую миллионные бюджеты. Я могу заставить любого человека делать то, что мне нужно. Я знаю, как надавить, как приказать, как добиться.

Перед двенадцатилетней девочкой я бессилен.

Она не подчиняется приказам. Не реагирует на угрозы. Не продаётся за деньги.

Она просто молчит. И я ничего не могу с этим сделать.

В пятницу вечером ко мне приезжает Андрей.

Младший брат. Единственный человек, который может говорить со мной на равных. Который не боится меня. Который знает меня таким, каким я не показываюсь другим.