Казалось бы, что может пойти не так?

Как выясняется, всё. Особенно когда холодный бизнесмен оказывается заботливее, чем тот, кого ты считала «простым и весёлым». Когда фиктивные поцелуи начинают учащать пульс. И когда твой бывший жених вдруг понимает, что променял на статус и деньги настоящее сокровище.

Не забывайте добавлять понравившиеся книги в библиотеку, ставить звёздочки, писать комментарии (по желанию). Это очень мотивирует и вдохновляет авторов!

И подписывайтесь на втора, чтобы быть в курсе акций, скидок и новинок!

Спасибо, что читаете!

Арина

Я не сплю уже вторую ночь. Не потому, что не хочу — падаю от усталости, ложусь в кровать, закрываю глаза и… ничего. Мысли кружат, как встревоженные птицы, не находя места, где можно опуститься.

Я перебираю в голове события последних дней, и каждый раз спотыкаюсь об одну и ту же точку: его лицо, его голос, его слова. «Я люблю тебя». И мои «Я тоже». Я сказала это. Я, Арина Сергеевна Вяземская, кандидат наук, специалист по кризисной психологии, женщина, которая двадцать лет строила карьеру и семь лет пряталась от чувств, сказала «тоже». Всё, что я выстраивала годами — стены, границы, правила, — рухнуло в одну секунду. Остались только мы. И Катя. И эта невозможная, мучительная, сладкая правда, которую я больше не могу отрицать.

Утром я сижу на кухне с чашкой кофе, который давно остыл, и смотрю в окно. За стеклом всё тот же унылый раннезимний пейзаж. Я пытаюсь думать о работе — сегодня у меня три пациента, консультация с Ильёй Андреевичем, нужно подготовить документы для передачи Катиного дела коллеге. Но мысли разбегаются, как ртуть.

Катя. Я боюсь её реакции на перевод к другому специалисту. Она может снова закрыться. И тогда вся наша совместная работа, наши взаимоотношения, которые я строила два месяца, все труды пойдут насмарку. Но надо попробовать. Возможно, я просто накручиваю себя. Возможно, мне просто хочется стать незаменимой для них — для него и Кати. Это непрофессионально и глупо. Может быть, смена психолога как раз ускорить восстановление этого ребёнка. Я не знаю. Ничего не знаю.

Я тру виски, пытаясь унять тупую пульсирующую боль. В голове его голос: «Я устал быть сильным».

А я устала быть правильной.

Телефон звонит в десять. Вероника. Я отвечаю, и её бодрый голос врывается в мою тишину.

— Арина, ты сегодня вечером свободна?

— Вероник, я не в настроении…

— Знаю, — перебивает она. — Именно поэтому ты поедешь со мной. Открытие новой выставки в центре «Винзавод». Молодой фотограф, очень талантливый. Будут люди, будет искусство, будет фуршет. Тебе это нужно.

— Мне нужно побыть одной, — говорю я, но голос мой звучит неубедительно даже для меня самой.

— Одной ты уже перебыла. Семь лет. Хватит. — Она говорит твёрдо, и я слышу в её голосе то, что всегда слышу, когда она принимает решение: спорить бесполезно. — Я заеду за тобой в семь. Надень что-нибудь красивое. Не костюм.

— Вероника…

— В семь, Арина. Без опозданий.

Она отключается. Я смотрю на телефон и чувствую что-то похожее на облегчение. Может быть, она права. Может быть, мне действительно нужно выйти из дома, сменить обстановку, перестать думать о том, что я натворила. Хотя бы на несколько часов.

В семь вечера я стою перед зеркалом. Чёрное платье, которое я надевала на открытие галереи — тогда, когда случайно встретила Константина. Сейчас оно сидит иначе. Может быть, я похудела, может быть, просто стала другой. Пытаюсь уложить волосы, но они, как всегда, не слушаются. У них свой порядок, и плевать им на моё желание их уложить. Подвела глаза, накрасила губы. Выгляжу как женщина, которая идёт в свет. Достаточно.

Вероника встречает меня у подъезда на своей машине — ярко-красный мини-купер, который она называет «моя радость». Она улыбается мне и нажимает на газ.

Центр современного искусства «Винзавод» — огромное пространство из красного кирпича, бывшие заводские цеха, превращённые в выставочные залы. Здесь пахнет кофе, красками и чем-то ещё — свободой, наверное. Вероника ведёт меня через толпу, здоровается со знакомыми, представляет меня как «свою лучшую подругу, гениального психолога». Я улыбаюсь, пожимаю руки, делаю вид, что мне интересно. Но мысли всё равно возвращаются к нему. К Олегу. К тому, что я сказала. К тому, что теперь будет.

Мы останавливаемся у большого полотна — чёрно-белая фотография, на которой изображён старик, сидящий на скамейке в пустом парке. Лицо его изрезано морщинами, глаза закрыты, руки лежат на коленях. В этой картинке есть что-то такое, от чего у меня сжимается сердце. Одиночество. Не то, которое лечится присутствием другого, а то, которое живёт внутри, независимо от того, сколько людей вокруг.

— Нравится? — слышу я голос за спиной.

Оборачиваюсь. Передо мной стоит мужчина. Лет тридцати пяти, невысокий, с мягкими чертами лица и внимательными карими глазами. В нём есть что-то знакомое — не лицо, а сам тип: мягкий, интеллигентный, с лёгкой улыбкой, которая располагает к себе.

— Это работа Пахомова, — продолжает он. — Он снимает одиночество. Не постановочное, а настоящее. Подсмотренное.

— Вы разбираетесь в фотографии? — спрашиваю я, радуясь возможности отвлечься.

— Немного. — Он улыбается. — Я психолог. Мы, психологи, часто смотрим на мир как на проекцию внутреннего. Этот старик — не просто старик. Это каждый из нас в момент, когда никто не видит.

Я замираю.

— Вы психолог?

— Андрей Морозов, — он протягивает руку. — Приятно познакомиться.

Я смотрю на его руку, потом на лицо. Морозов. Андрей Морозов. Брат Олега? Тот, который дал ему мой адрес. Который работает в IT-консалтинге, но по образованию психолог. Тот, о ком Олег говорил: «Он не такой, как я. Он умеет чувствовать».

— Арина Вяземская, — говорю я, пожимая его руку. — Очень приятно.

— Я знаю, — говорит он, улыбаясь. Он знает, кто я. Он знает, что я психолог Кати. И он знает, наверное, больше, чем должен.

— Вероника, — подруга подходит к нам, протягивает руку Андрею. — Подруга Арины. Вы друг друга знаете?

— Андрей, — представляется он, и я замечаю, как он смотрит на Веронику — с чисто мужским неприкрытым интересом. Как уголки его губ приподнимаются в лёгкой улыбке. Как Вероника, обычно такая уверенная, слегка смущается.

— Вы психолог? — спрашивает она. — Арина тоже психолог. Вы коллеги?

— Мы уже выяснили, — говорю я, чувствуя, как между Андреем и Вероникой пробегает искра. Она смотрит на него с любопытством, он на неё с лёгким удивлением, словно встретил что-то, чего не ожидал.

— Вы на выставке одни? — спрашивает Вероника.

— Да, — Андрей кивает. — Люблю такие вечера. Искусство помогает мне переключиться после работы. А вы?

— Я организатор, — смеётся Вероника. — Ну, не этой выставки, но вообще… у меня галерея.

Они говорят о выставках, о художниках, о том, как сложно сейчас пробиться молодым авторам. Я смотрю на них и чувствую, что моё присутствие здесь лишнее. Они поглощены друг другом — не явно, не демонстративно, а той лёгкой, едва уловимой симпатией, которая возникает между мужчиной и женщиной, когда они вдруг понимают, что говорят на одном языке.

Но Андрей вдруг поворачивается ко мне, и его лицо становится серьёзным.

— Арина Сергеевна, — говорит он, — я хотел спросить… Вы не знаете, что случилось с Олегом?

Моё сердце замирает.

— В каком смысле?

— Он сам не свой, — Андрей говорит тихо, чтобы Вероника не слышала. Она отошла к соседней картине, рассматривает её с преувеличенным вниманием.

— Я не видел его таким никогда. Он всегда был… закрытым. Но сейчас — он просто разбит. Молчит, не ест, не спит. Катя тоже не в себе — замкнулась, перестала рисовать. А ведь было заметно, что она шла на поправку. — Он смотрит на меня в упор. — Вы не знаете, что произошло?