— О ней? — Елена переводит взгляд с Олега на меня, и в её глазах — ненависть. — Ты уже защищаешь её? Передо мной? Перед матерью твоей дочери?

— Она спасла нашу дочь, — говорит Олег. — Ты этого не сделала. Я этого не сделал. Она сделала.

— Она — шарлатанка! — кричит Елена. — Она спит с пациентами! Я напишу жалобу в профессиональную ассоциацию! Пусть проверят, как она работает!

— Мама, прекрати! — Катя не выдерживает. Её голос срывается на плач. — Прекрати! Ты всё портишь! Всё!

Она выбегает из кабинета. Я слышу, как хлопает входная дверь, как Даша что-то кричит вслед, но Катя не останавливается.

— Катя! — Олег бросается за ней, но на пороге останавливается, оборачивается. Смотрит на Елену. — Ты — истеричка. Ты всегда была истеричкой. Тебя надо лечить. Я жалею, что уговорил тогда тебя бросить сеансы у Арины. Дурак был. Убирайся отсюда.

— Олег…

— Убирайся, — повторяет он.

Елена смотрит на него, на меня, на пустой дверной проём, куда убежала её дочь. Её лицо искажается — от злости, от боли, от унижения. Она хватает пальто со стула, бросает на меня последний взгляд, полный ненависти, и выходит, громко хлопнув дверью.

Олег задерживается на секунду. Подходит ко мне.

— Прости, — говорит он. — Я не знал, что она придёт. Я не…

— Беги за Катей, — перебиваю я. — Она сейчас нуждается в тебе больше, чем в ком-либо.

Олег кивает и выбегает.

Я остаюсь одна.

Стою посреди кабинета, смотрю на пустые кресла, на диван, где обычно сидит Катя. В голове — голос Елены: «Она спит с пациентами! Я напишу жалобу!»

Она права. Не в том, что я сплю с пациентами — это неправда. Но в том, что мои чувства к Олегу уже влияют на терапию. Я не могу быть объективной. Я не могу быть профессиональной. Я не могу быть той стеной, о которую разбивается боль, потому что эта стена уже дала трещину.

Я сажусь в кресло, тру виски. Я боялась этого. Знала, что рано или поздно придётся выбирать. И вот выбор стоит передо мной.

Я сижу в кабинете, смотрю на телефон, и внутри всё сжимается. Дарья заглядывает в дверь, спрашивает, нужна ли помощь. Я качаю головой. Она закрывает дверь, и я остаюсь в тишине.

Я принимаю решение. Не сразу — я обдумываю его со всех сторон, взвешиваю. Но решение уже созрело. Я знаю, что должна делать.

Я звоню Олегу. Он отвечает после первого гудка.

— Катя у меня, — говорит он. — Мы в машине. Она плачет, но я рядом.

— Олег, — стараюсь говорить спокойно, хотя внутри всё бушует. — Я приняла решение. Я перевожу Катю к другому специалисту.

Тишина в трубке. Такая долгая, что я проверяю, не оборвалась ли связь.

— Что? — наконец произносит он. — Зачем?

— Елена права, — говорю я. — Мои чувства к тебе влияют на терапию. Я не могу быть объективной. Это может навредить Кате.

— Ты не можешь, — голос Олега становится жёстче. — Ты — единственная, кому она доверяет.

— Она доверится другому, — говорю я, хотя сама не уверена в этом. — Я найду хорошего специалиста. Проконсультируюсь с Ильёй Андреевичем. Но я не могу продолжать.

— Арина, — он произносит моё имя так, что у меня сжимается сердце. — Пожалуйста. Не делай этого.

— Я должна, — говорю я. — Это профессионально. И это правильно.

— Правильно? — В его голосе горечь. — Ты говоришь о правильности? После всего, что было?

— Именно поэтому, — говорю я. — Потому что было. Потому что я не могу отделить свои чувства от работы. Потому что каждый раз, когда ты входишь в кабинет, я думаю не о том, как помочь Кате, а о том, как не смотреть на тебя слишком долго.

Он молчит. Я слышу его дыхание — неровное, частое.

— Ты не можешь просто взять и уйти, — наконец говорит он. — Ты нужна ей.

— Я нужна ей как психолог, — говорю я. — Но я перестала быть психологом в тот момент, когда позволила себе чувствовать.

— Арина…

— Я перезвоню завтра, — перебиваю я. — Дам контакты коллеги. Она очень хорошая, Кате понравится.

Я сбрасываю вызов, не дожидаясь ответа.

Кладу телефон на стол и закрываю лицо руками.

Я сделала это. Я приняла правильное решение. Профессиональное и этичное.

Почему же тогда внутри — пустота?

Вечером я звоню Илье Андреевичу. Рассказываю о ситуации. Он молчит долго, потом вздыхает.

— Арина, — говорит он, — ты поступила правильно. Ты это знаешь.

— Знаю, — отвечаю я. — Но почему мне так больно?

— Потому что ты человек, — говорит он. — А человеку всегда больно, когда он отказывается от того, что любит. Даже если это правильно.

— Я не люблю его, — говорю я. — Я не могу его любить.

— Арина, — Илья Андреевич вздыхает. — Ты врёшь себе. И это хуже, чем любой скандал с бывшей женой. Признай хотя бы себе, что он тебе небезразличен.

Я молчу.

— Ты сделала профессиональный шаг, — продолжает он. — Теперь сделай человеческий. Дождись, пока Катя придёт в норму. А потом разберись со своими чувствами. Не прячься за этикой.

— Я не прячусь.

— Прячешься, — мягко говорит он. — Ты всегда пряталась. Сначала за работой, потом за сыном, потом за пациентами. Теперь за профессиональной этикой. Арина, сколько можно?

Я не нахожу ответа.

— Подумай, — говорит он. — И не торопись переводить Катю. Дай ей время привыкнуть к мысли. Дай себе время.

Он отключается.

Я смотрю на телефон. Я поступила правильно, даже Илья Андреевич подтвердил.

Почему же тогда я чувствую себя предательницей?

Олег

Я не планировал этот визит. Я вообще перестал что-либо планировать в тот момент, когда она сказала по телефону: «Я перевожу Катю к другому специалисту». Мир, который я с таким трудом выстраивал — день за днём, сеанс за сеансом, шаг за шагом, — рухнул в одну секунду. Не потому, что Катя лишится психолога, к которому привыкла. Возможно, перемена специалиста пойдёт ей на пользу, я не знаю. А потому, что я лишусь её.

Я сидел в машине возле своего дома, смотрел на замёрзшее окно, за которым горел свет в Катиной комнате, и понимал: если я не поеду к ней сейчас, если не скажу то, что должен сказать, — я потеряю её навсегда. Как женщину, без которой мои дни снова станут серыми и пустыми.

Я завёл двигатель и поехал. Не раздумывая и не давая себе времени на сомнения. Просто нажал на газ и двинулся к её дому, где на седьмом этаже горит свет в окне. Я уже знаю это окно. Я запомнил его в тот вечер, когда впервые пришёл к ней просить помощи для Кати. Тогда я стоял внизу и смотрел наверх, не зная, что меня ждёт. Теперь я знаю. Теперь я еду не просить помощи, а требовать права быть рядом.

Дорога занимает полчаса, которые тянутся как полжизни. Я снова вспоминаю её слова: «Я перевожу Катю к другому специалисту». Она говорила спокойно, но я слышал, что она пытается скрыть боль. Она тоже не хочет этого разрыва. Но она считает, что так правильно. А я считаю, что правильного не существует. Есть только мы. И Катя. И то, что между нами происходит, то, что она называет «нарушением границ», я называю жизнью.

Я паркуюсь у её подъезда, выхожу из машины, поднимаю голову. Свет горит — она дома. Я набираю код домофона, помню его с прошлого раза. Тишина в динамике, потом её голос, чуть удивлённый:

— Слушаю.

— Это Олег. Открой.

Пауза. Я слышу, как она дышит — неровно, часто. Она не хочет меня впускать. Но и отказать не может.

— Олег, сейчас не время…

— Открой, — повторяю я. — Пожалуйста.

Она молчит несколько секунд, потом я слышу щелчок замка. Дверь открыта. Я захожу в подъезд, поднимаюсь на лифте на седьмой этаж. Она стоит в дверях своей квартиры, и я вижу, что она готовилась ко сну — на ней тёплый халат, из-под которого выглядывает пижама. Волосы растрёпаны больше обычного, ноги в каких-то пушистых тапочках. Я замечаю это, потому что профессия научила видеть все мелочи. Даже ненужные. Она выглядит уставшей и беззащитной.