Я добавляю ещё один абзац в карту.

Отец пациентки демонстрирует признаки эмоциональной ригидности, высокий самоконтроль, подавление аффекта. При этом очевидна глубокая привязанность к дочери и переживание её состояния. Судя по косвенным признакам (напряжённая поза, отсутствие попыток вмешиваться в терапевтический процесс в ходе 2-го визита), готов к сотрудничеству, но испытывает недоверие к психологической помощи. Рекомендовано: индивидуальные консультации для отца (по отдельному запросу) и семейная терапия в дальнейшем.

Закрываю ноутбук. Откидываюсь на спинку кресла.

Семейная терапия. С ним. С этим человеком, который смотрит так, будто я враг, проникший на его территорию. Он не примет помощи. Он слишком гордый. Слишком уверенный, что справится сам.

Но он не справляется.

Я видела его лицо, когда Катя взяла шоколадку. Там было облегчение. И боль.

Звонит телефон. Я смотрю на экран — Вероника.

— Привет, — отвечаю я.

— Ты где? — голос подруги бодрый, звонкий, как всегда. — У тебя голос уставший. Опять кого-то спасала?

— Можно и так сказать.

— Слушай, я напомнить. Сегодня открытие в галерее. Ты обещала прийти.

Я вздыхаю. Я совсем забыла про выставку. Вероника вчера предупреждала, я машинально согласилась, не вникая. Сейчас меньше всего хочется надевать платье, улыбаться незнакомым людям и делать вид, что всё хорошо.

— Вероник, у меня сложный случай. Попытка суицида, девочка двенадцать лет. Я не в настроении для светских мероприятий.

— Тем более тебе надо выйти из кабинета, — безапелляционно заявляет подруга. — Арина, ты себя помнишь? Ты уже месяц не была нигде, кроме работы и дома. Ты превращаешься в отшельницу. Я тебя люблю, но так нельзя. Приходи. Хотя бы на час. Посмотришь картины, выпьешь бокал вина, увидишь живых людей.

— Я вижу живых людей каждый день.

— Пациентов не считается. Они тебя высасывают. А надо, чтобы тебя кто-то наполнял. Приходи, прошу. Ради меня.

Я молчу. Она права. Я действительно давно никуда не выбиралась. И если я не пойду, Вероника обидится. А она единственная, кто оставался рядом все эти семь лет.

— Хорошо, — сдаюсь я. — Во сколько?

— В семь. И надень что-нибудь красивое, а не свой серый костюм.

— У меня есть другие костюмы.

— Вот именно. Костюмы. А ты надень платье. У тебя есть платье?

— Есть.

— Тогда до встречи. Целую.

Она отключается. Я смотрю на телефон и думаю: за что мне такое счастье? Вероника — лучшая подруга, которая могла бы быть у женщины в моём положении. Разведённая, без детей, владелица галереи. Она живёт так, как я никогда не решалась: ярко, импульсивно, без оглядки на «что подумают».

Может, мне стоит у неё поучиться.

Вечером я стою перед открытым шкафом и перебираю вещи.

Платье. Вероника сказала «надень платье».

У меня есть платье. Чёрное, длинное, с открытой спиной. Я купила его три года назад на какой-то новогодний корпоратив, надела один раз и повесила обратно. С тех пор оно висело, дожидаясь своего часа.

Дождалось.

Я надеваю его. Смотрю в зеркало. Женщина «под пятьдесят». Ну нет! До пятидесяти ещё три года, а выгляжу я всё-таки помоложе. Наверное. Чёрное платье сидит идеально — спасибо йоге и прогулкам. Никаких украшений, кроме тонкой цепочки на шее.

Вот так. Я выгляжу так, как должна выглядеть женщина в 47 лет, которая знает себе цену.

Волосы чуть вьются от влажности — на улице моросит дождь. Я не пытаюсь их уложить. Пусть будет лёгкий хаос. Это моя стихия.

Галерея Вероники находится в старом особняке в центре города. Белые стены, высокие потолки, идеальный свет. Сегодня здесь открытие молодого художника, имени которого я не запомнила. Что-то про «новый взгляд на урбанистику».

Внутри людно. Пахнет вином, духами и дорогим паркетом. Вероника встречает меня у входа, целует в щёку, осматривает с головы до ног.

— Богиня, — говорит она. — Я же говорила. Почему ты не носишь платья каждый день?

— Потому что в платье неудобно сидеть в кабинете, — отвечаю я.

— Дурацкий кабинет. Иди, выпей вина. Вон там, у окна, фуршетный стол. Я скоро подойду, надо гостей встретить.

Она уплывает, оставляя меня одну. Я беру бокал красного, отхожу к стене, рассматриваю картину. Большое полотно, серо-синие тона, размытые очертания зданий. Похоже на мой внутренний мир сегодня — всё в тумане, ничего чёткого.

— Арина?

Знакомый голос. Слишком знакомый.

Я медленно поворачиваюсь.

Передо мной стоит Константин. Мой бывший муж.

Он не изменился. Те же русые волосы, зачёсанные назад. Та же уверенная улыбка. Тот же дорогой костюм, идеально сидящий на фигуре. Только морщин стало чуть больше, да под глазами — следы усталости.

— Привет, — говорит он, подходя ближе. — Не ожидал тебя здесь увидеть.

Я делаю глоток вина, чтобы выиграть время. Сердце бьётся быстрее — от неожиданности, не от волнения.

— Вероника пригласила, — отвечаю я ровно. — Я не знала, что ты будешь здесь.

— Я тоже не знал. Судьба, наверное. — Он улыбается. Улыбка прежняя — уверенная, чуть насмешливая. Улыбка человека, который привык получать то, что хочет.

— Случайность, — поправляю я. — Судьба тут ни при чём.

Он делает шаг ближе. От него пахнет тем же одеколоном, что и раньше. Дорогой, терпкий. Я знаю этот запах слишком хорошо.

— Ты выглядишь отлично, — говорит он. — Платье красивое.

— Спасибо.

— Я скучал.

Я смотрю на него.

— Костя, — говорю я тихо. — Зачем ты здесь?

— Я же сказал: случайно.

— Ты никогда не верил в случайности.

Он усмехается. Делает глоток вина из своего бокала.

— Ты права. Не верил. И не верю. — Он смотрит мне прямо в глаза. — Я узнал, что ты будешь здесь. Вероника проговорилась. Я специально пришёл.

Моё лицо не меняется. Внутри — холодное, спокойное понимание: он здесь не просто так. Он что-то задумал.

— Зачем? — спрашиваю я.

— Поговорить. По-человечески. Без обид.

— У нас с тобой не может быть «по-человечески». Ты меня бросил. Ты унизил меня. Ты ушёл к двадцатипятилетней девочке. И теперь, когда тебе стало скучно, ты решил, что я обрадуюсь твоему вниманию? — Мой голос не повышается. Я контролирую каждую интонацию. — Нет, Костя. Не обрадуюсь.

Он молчит. Смотрит на меня. В его взгляде мелькает уязвлённое самолюбие.

— Ты не дала мне шанса объяснить, — говорит он.

— Семь лет прошло. Ты мог объяснить в первый год. Или во второй. Или в пятый. Ты не звонил. Ты не приходил. Ты исчез, как будто меня никогда не существовало. А теперь — «я скучал». Что изменилось?

Он не отвечает.

— Настя тебя бросила? — спрашиваю я прямо.

Его лицо на секунду темнеет. Потом он берёт себя в руки.

— Это сложно.

— Вот именно, — говорю я. — Сложно. Ты не умеешь делать просто. Ты всегда всё усложнял. А я устала быть простой.

Я ставлю бокал на поднос проходящей мимо официантки.

— Мне пора.

— Арина, подожди.

Он хватает меня за руку. Выше локтя. Пальцы сжимают слишком сильно.

— Отпусти, — говорю я тихо.

— Я хочу, чтобы мы поговорили. По-настоящему. Не здесь. Давай встретимся завтра в обед в нашем ресторане.

Я смотрю на его руку. Потом ему в глаза.

— Отпусти, — повторяю я. — «Хотеть» ты можешь что угодно. Только не впутывай меня в свои желания.

Он разжимает пальцы.

— Завтра, — говорит он. — Я позвоню.

Я разворачиваюсь и иду к выходу. Не оборачиваюсь. Не ускоряю шаг. Иду ровно, спокойно, как иду всегда.

Сажусь в машину, завожу двигатель, включаю обогрев. Руки дрожат. Не от страха. От злости. На него. На себя — за то, что позволила ему подойти. За то, что не ушла сразу.

В голове — его лицо, его голос, его слова.

«Я скучал».

Он не скучал. Он просто хочет вернуть контроль. Хочет убедиться, что я всё ещё его. Что я жду. Что я никуда не делась.

Но я делась.

Семь лет я выстраивала себя заново. Без него. Без его одобрения. Без его правил.