— Сегодня у нас индивидуальный сеанс, — говорит она. — Вы помните, зачем мы договорились о нём?

— Чтобы я говорил о себе, — отвечаю я. Голос звучит глухо, не так, как я планировал.

— Чтобы вы говорили о том, что считаете нужным, — поправляет она. — Без принуждения. Без оценок. Только то, что готовы сказать.

Я киваю. Сжимаю пальцы на колене, потом разжимаю. Не знаю, с чего начать. В голове хаос. Мысли скачут, как зайцы под выстрелами.

— Я не привык к такому, — говорю я, наконец. — К тому, что меня спрашивают. Обычно я спрашиваю.

— И что вы обычно спрашиваете?

— Всё, что нужно для дела. У подчинённых — о сроках, о проблемах. У дочери — об уроках, о школе. У бывшей жены — о деньгах. — Я замолкаю. — Никто не спрашивает меня, как я себя чувствую. И я не спрашиваю себя. Это… неэффективно.

— Эффективность — это единственный критерий?

— В моей жизни — да.

Она кивает, не осуждая. Просто принимает как факт. Мне становится легче от этого кивка. Словно она говорит: «Я слышу тебя, продолжай».

— Я думал о том, что вы сказали на прошлой неделе, — продолжаю я. — О том, что я хочу наказать Катю за то, что она страдает. Я не хочу. Но… возможно, вы правы. Я злюсь на неё. За молчание. За то, что она не говорит со мной. За то, что я не могу до неё достучаться. Я злюсь на себя за то, что не заметил, как она…

Голос срывается на последних словах. Я чувствую, как горло сжимается, и делаю паузу, чтобы справиться с этим. Она ждёт. Не торопит.

Я в сотый раз вижу картину, которую я застал тогда, три недели назад, дома. И меня снова охватывает страх. Простой, животный страх за своего детёныша.

Я хочу сказать ей об этом. Но не могу признаться этой женщине, что боюсь. Я, который прошёл чеченскую войну, видел смерть, чуть не умер сам, никогда не думал о страхе. Пока не увидел свою дочь в луже крови.

— Вы боитесь? — каким-то образом она угадывает мои мысли.

— Чего боюсь? — пытаюсь я защититься словами.

— Безнадёжности, безысходности…

Я молчу. Она читает меня как открытую книгу. Это становится опасным. Я не привык, чтобы кто-то видел мои чувства. Те, которые я сам не вижу и не чувствую.

— Боюсь, — говорю я против воли.

Она кивает. Ждёт продолжения.

Мы молчим. Я слышу, как тикают часы на стене, как за окном шуршат листья, как бьётся моё собственное сердце — слишком громко, слишком часто.

Я смотрю на её руки. Они лежат на подлокотниках — спокойные, расслабленные, с тонкими пальцами и короткими ногтями без лака. Неожиданно я представляю, каково было бы прикоснуться к ним, и от этой мысли по позвоночнику пробегает странная дрожь. Я не хочу этого. Я не должен этого хотеть. Она — психолог. Я — клиент. Между нами — правила, которые она же и установила. Но моё тело, кажется, плевать хотело на правила.

Арина Сергеевна встаёт, делает шаг ко мне и садится на край дивана, на расстоянии вытянутой руки. Она протягивает мне ладонь. Жест открытый, приглашающий. Я смотрю на её ладонь, и в голове проносится вихрь мыслей: «Это неправильно», «Это нарушение границ», «Она делает это как терапевт». Но где-то глубже, в том месте, где прячутся все мои настоящие чувства, рождается другое: «Возьми. Прикоснись. Ты хочешь этого».

Я протягиваю свою руку. Моя ладонь грубая, в шрамах, с мозолями от турника. Её — мягкая, тёплая, живая. Когда наши пальцы соприкасаются, я чувствую электрический разряд, который проходит от кончиков пальцев до локтя, а потом — выше, в грудь, в горло, в живот. У меня перехватывает дыхание. Я не ожидал этого. Я не ожидал, что простое прикосновение может быть таким… острым. Она не сжимает мою руку, не поглаживает — просто держит, и от этого простого «просто» у меня внутри всё переворачивается.

Я поднимаю глаза и вижу, что её лицо изменилось. Щёки чуть порозовели — впервые с момента нашего знакомства. Она смотрит на наши соединённые руки, потом на меня, и в её взгляде мелькает что-то, что она тут же прячет. Но я успеваю заметить. Растерянность. И удивление. Словно она сама не ожидала, что этот жест отзовётся в ней так сильно.

— Спасибо, — говорю я, чувствуя, как хрипит мой голос.

— За что? — спрашивает она так тихо, что я едва слышу.

— За то, что не боитесь меня.

Она поднимает глаза. Смотрит прямо на меня.

— Я не боюсь вас, Олег Викторович, — говорит она. — Вы не страшный. Вы просто… закрытый.

— А вы открытая?

— Я пытаюсь быть. Иногда получается.

Она убирает руку. Я чувствую, как тепло уходит, и на его место приходит холод — физический, почти болезненный. Мне хочется снова взять её за руку, но я не позволяю себе. Не здесь. Не сейчас. Может быть, никогда.

— Время вышло, — говорит она, вставая. — На сегодня достаточно.

Я киваю. Встаю с дивана, и мои ноги кажутся ватными. Я делаю шаг к двери, останавливаюсь.

— Арина Сергеевна.

— Да?

— Вы сказали, что мы можем попробовать разобраться вместе. Я хочу попробовать.

Она смотрит на меня. В её глазах — что-то тёплое, что она не может или не хочет прятать.

— Тогда до завтра, — говорит она. — Семейный сеанс.

Я выхожу. В приёмной Даша поднимает голову и желает мне доброго вечера, но я её почти не слышу.

В машине я сжимаю пальцы в кулак, потом разжимаю, смотрю на свою ладонь. Она ещё хранит тепло её руки. И это тепло разливается по всему телу, заставляя меня чувствовать то, чему я не даю имени.

Дома тихо. Катя сидит на кухне, пьёт чай из своей любимой кружки с единорогом. Она не смотрит на меня, когда я вхожу, но я замечаю, как её пальцы чуть заметно замирают на ручке кружки. Она ждёт. Не спросит — она не разговаривает со мной, — но ждёт, что я скажу.

— Всё нормально, — говорю я. — Было… непросто.

Она не отвечает. Только поднимает глаза на секунду — и снова опускает. Но этого достаточно. Она слышит. Она здесь. Она не ушла в свою комнату, не закрыла дверь. Это прогресс.

Я прохожу в гостиную, сажусь в кресло. В голове — её лицо, её рука, её голос.

Вечером звонит Андрей. Я беру трубку, потому что он единственный, кто может звонить в любое время.

— Как дела, командир? — бодро спрашивает он. В его голосе — жизнь, энергия, то, чего у меня никогда не было. Он всегда был другим. Мягким. Эмпатичным. Способным говорить о чувствах, не краснея. Я иногда завидую ему. Иногда — нет.

— Нормально, — отвечаю я.

— Как идёт терапия?

Я молчу. Не потому, что не хочу говорить — потому что не знаю, как. Как рассказать брату о том, что я сидел на диване и держал за руку женщину, которая лечит мою дочь? Как объяснить, что от этого прикосновения у меня внутри всё перевернулось, и теперь я не могу думать ни о чём другом?

— Нормально, — повторяю я. — Она задаёт вопросы. Я отвечаю.

— И как, помогает? — Андрей не давит, но я чувствую в его голосе искренний интерес.

— Не знаю. Может быть.

— Олег, — он вздыхает. — Ты когда-нибудь научишься говорить о том, что чувствуешь?

— Нет, — отвечаю я. И это честно.

Андрей смеётся — не обидно, понимающе.

— Ладно, командир. Держись. Если захочешь поговорить — я здесь.

— Спасибо, — говорю я. И сбрасываю вызов.

Смотрю на телефон. Андрей — полная моя противоположность. Он ушёл в психологию, потому что хотел помогать людям. Я — в безопасность, потому что хотел контролировать. Он умеет слушать, умеет сочувствовать. Я умею только действовать. Может быть, если бы я был больше похож на него, Катя не оказалась бы в ванной с лезвием. А может быть, наоборот. Я не знаю. Я ничего не знаю.

Я ложусь спать, но долго не могу уснуть. Перед глазами — её лицо, её глаза, её губы, которые тихо произносят: «Мы можем попробовать разобраться вместе». Я закрываю глаза и чувствую, как по телу снова пробегает та странная дрожь — от пальцев к запястью, от запястья к груди, от груди ниже, туда, где просыпается что-то давно забытое. Я не даю этому имени. Но оно есть. И оно пугает меня больше, чем любой враг.