От этой мысли желудок скручивает.

Бесконечная петля фальшивых улыбок и наигранного энтузиазма — «Ой, посмотри, как усердно ты учишься в школе» — словно я едва держусь на плаву, тону в дедлайнах и чужих ожиданиях.

Вымученная светская беседа, изматывающий фарс притворства, будто я здесь своя. Честно, я бы лучше была погребена под горой учебных заданий, какой бы вымотанной ни была. По крайней мере, там никто не загоняет меня в углы в спорах, в которые я не просилась, притворяясь, что спрашивают мое мнение о политической обстановке, только чтобы усмехнуться, когда я скажу что-то, с чем они не согласны. Будто вера в то, что все люди заслуживают базовых прав, делает меня наивной.

Но приятно помечтать, верно? Просто… исчезнуть на время. Ускользнуть из виду, из досягаемости.

Я стону, прижимая ладони к глазам.

Снег хлещет в лицо, прилипает к ресницам, и я вглядываюсь сквозь стекло офиса CPA (сертифицированный бухгалтер), замечая смутные очертания тускло освещенной рождественской елки в пустом помещении ресепшена. Мягкое свечение огней и мерцающие украшения, кажется, насмехаются над моим положением.

Это последнее, что я вижу, прежде чем кто-то натягивает мне на голову мешок из грубой ткани.

Пахнет землей и потом, застоявшийся запах вызывает тошноту, и я кричу, когда паника пронзает меня, но толстая ткань приглушает голос. Мои руки инстинктивно вцепляются в ткань, отчаянно пытаясь сорвать ее, но их быстро заламывают за спину. Я падаю лицом вниз, ледяной тротуар впивается холодом сквозь одежду, шок лишает дыхания. Холод пробирает до костей, но это ничто по сравнению с ужасом, пульсирующим в жилах.

— Заткнись на хрен, — рычит кто-то, когда я жалко пытаюсь закричать.

Мужчина, потому что, конечно, это мужчина.

Всегда гребаный мужчина.

Я мычу, извиваясь как черт, пытаясь вырваться от него.

— Сам заткнись на хрен, — говорю я ему, хотя не уверена, слышит ли он меня отчетливо сквозь мешок на голове. — Не то чтобы я, блять, орала, если бы ты не пытался сцапать меня с улицы как гребаный псих.

В обычный день я бы, наверное, не нашла в себе сил отчитывать кого-то, кто пытается меня похитить, но сейчас, блять, рождественские каникулы, я слишком устала для этого, и какого, блять, хрена?

Я как раз размышляла о побеге от своей жизни, и это совершенно не то, что я имела в виду.

Мне удается перевернуться на спину, но это ничего не меняет.

Думаю, он этого и добивался; так ему легче подхватить меня и перекинуть через плечо, будто я ничего не вешу.

Я снова кричу, но это как кричать в пустоту — никто не слышит, да и если бы слышали, вряд ли бы это что-то изменило сейчас.

Шум раздвигающейся двери фургона разносится в холодном воздухе, и в моем воображении всплывает картинка: белый фургон с затемненными стеклами, а на боку — что-то дурацкое, например, «Бесплатные леденцы». Сама мысль об этом кажется такой абсурдной, что я чуть не смеюсь вслух.

Я точно схожу с ума.

Он грубо хватает меня, пальцы впиваются в бока, и прежде чем я успеваю оказать хоть какое-то сопротивление, он швыряет меня в фургон, будто я мешок с мусором.

Я с силой ударяюсь о металлический пол, и воздух вышибает из легких.

Я уже чувствую, как по всему телу от удара расплываются синяки.

Дверь захлопывается с такой окончательностью, что новая волна паники пронзает меня, и я пытаюсь вскочить, но времени нет. Звук его ботинок, стучащих по асфальту, затихает по мере того, как он обходит фургон спереди, и я слышу слабый скрип открывающейся водительской двери. А затем двигатель оживает с ревом, вибрация разносится по всему фургону и проникает глубоко в меня.

Когда он выезжает на дорогу, резкое движение отправляет меня в скольжение по скользкому полу, и я с глухим стуком врезаюсь в стену.

Пульс стучит в ушах, мысли мечутся в разные стороны. Я не знаю, кто он, что ему нужно, куда он меня везет, но одно можно сказать наверняка: это будет худший гребаный рождественский отпуск в моей жизни.

ЖЕНЩИНА, ИСТЕКАЮЩАЯ КРОВЬЮ НА КОВРЕ МОЕГО ОФИСА

ЭЗРА

За моим окном город тих, его ритм медленен и привычен. Где-то на улице мигает свет на крыльце, и вдалеке собака лает один раз и затихает. Большинство окон уже темны — люди погрузились в свои жизни, свои рутины, свои маленькие обязательства, в которые они убедили себя, что выбрали их сами. Интересно, каково это.

Выбор.

Свобода.

Я не знаю.

Мой день начался как всегда — ранние встречи с людьми, которых я презираю, телефонные звонки, больше похожие на плохо завуалированные угрозы, то же осторожное балансирование, удерживая своих людей в узде и убеждая тех, кто надо мной, в моей лояльности.

Неважно, что я никогда этого не хотел. Что я не просил родиться в семье, которая вырезает свое наследие на коже сыновей, как клеймо.

Что я сжег бы все дотла, если бы думал, что у меня есть шанс выжить в огне.

«Ассамблея» — это не просто какое-то тайное общество, о котором шепчутся в задних комнатах — это машина, веками отлаженная и самоподдерживающаяся. И моя работа? Поддерживать ее работу. Обеспечивать уплату долгов, устранение угроз и сохранение власти. Так же, как мой отец до меня, и его отец до него, каждый из которых нашел раннюю могилу как прямой результат.

У меня никогда не было возможности уйти.

Не без пули в голове. Иногда это кажется лучшей альтернативой.

Мое имя имеет вес, одного моего присутствия достаточно, чтобы мужчины вдвое крупнее отводили глаза. Но уважение — это валюта, которую я перестал тратить давным-давно. Страх эффективнее.

В большинстве дней этого достаточно. В большинстве дней я могу переварить кровь на своих руках.

Но бывают ночи, подобные этой — ночи, когда прошлое настигает меня, когда я вспоминаю, что не владею своей жизнью, что я просто еще один винтик в хорошо смазанной машине «Ассамблеи».

Стук в дверь моего кабинета раздается как раз в тот момент, когда я тянусь за виски на столе. Уже за полночь. Слишком поздно для дел, слишком рано для хороших новостей.

Я уже знаю, что это за новости. Чувствую нутром, или, может, это паническая стаккато стука.

Дверь распахивается, и двое моих людей втаскивают внутрь сопротивляющееся тело. Кровь размазывается по ковру в моем кабинете.

Я медленно выдыхаю, ставя бокал.

Женщина, истекающая кровью на ковре моего кабинета — не Ари Силас.

У нее мешок на голове, но темные вьющиеся волосы, выбивающиеся из-под него, не оставляют сомнений. Отличительный признак, от которого меня пронзает током.

Это выглядит слишком знакомо — до тревожного знакомо — и я молюсь как в аду, чтобы мой разум играл со мной злую шутку. Чтобы это было просто совпадение, просто кто-то с отдаленным сходством. Должно быть так.

Потому что если это она…

Нет. Это не она. Не может быть.

Это просто то, как она поселилась в моих мыслях, как каждая бродячая мысль, кажется, находит путь обратно к ней. Вот и все. Это единственная причина, по которой я вижу ее там, где ее быть не может.

По крайней мере, я продолжаю говорить себе это, пока мой взгляд скользит по каждому до боли знакомому дюйму ее тела, желудок скручивается все сильнее с каждой секундой.

Зрение затуманивается, и кровь стучит за глазами, неумолимый гул, заглушающий все остальное.

Трое моих людей парят вокруг нее, как стервятники, и Доминик срывает мешок с ее головы с той же небрежной силой, с какой швырнул ее на пол — едва десять секунд спустя после того, как ворвался в мою дверь с ней, перекинутой через плечо, как мешок с зерном.

Комната плывет.

Ее лицо — месиво — в синяках, измазано грязью и потом, крошечные порезы портят кожу вдоль скулы. Волосы — катастрофа, спутанные и дикие, и она раздраженно выдыхает, сдувая непослушный локон с лица, прежде чем исподлобья метнуть в меня горящий взгляд.

Это она. И я не знаю, какого хрена за путаница, но осознание бьет как кувалдой.