Слишком перестимулирована.

— Сможешь, блять.

Я извивающаяся масса, почти в слезах.

Но когда мой взгляд ловит движение его руки на его члене, и то, как его рука напрягается, пока он дрочит, я понимаю, что он прав.

Я могу, и тот факт, что он дрочит, пока вылизывает меня, заставляет меня кончить снова.

На этот раз мы кончаем вместе, и я не думаю, что когда-либо испытывала что-то настолько сексуальное, как дрожь его тела, когда его стон вибрирует в мою киску.

Кажется, и минуты, и часы спустя он снова обвивается вокруг меня своим телом.

Меня колотит, но это не от тревоги. А так, что я не могу контролировать, как мои ноги то дергаются, то трясутся между этими состояниями.

Он притягивает меня ближе, и я быстро проваливаюсь в сон, когда мне кажется, я слышу, как он бормочет три слова, которые никогда не думала услышать из его уст.

Но это слишком, слишком нереально.

Я решаю, что мне, должно быть, снится, и сплю крепче, чем спала с тех пор, как в последний раз была в своей собственной кровати.

7 месяцев назад

Я ухожу не сразу.

Это медленно.

Как смена времен года — по одному градусу за раз, так незаметно, что не замечаешь, пока холод не поселится в костях.

Начинается с мелочей. Я перестаю оставаться на ночь. Перестаю позволять ему затаскивать меня обратно в кровать, когда пытаюсь одеться. Перестаю отвечать на поздние ночные сообщения, от которых раньше сердце билось чаще.

Я говорю себе, что это не нарочно.

Но, может, и нарочно.

Потому что я люблю Эзру. Люблю его так сильно, что это больно. И в этом проблема.

Я не знаю, любит ли он меня. Не так, как я когда-то думала.

Он хочет меня. Это очевидно. Но когда дело доходит до чего-то более глубокого, настоящего, есть стена, которую я не могу преодолеть. Он держит меня достаточно близко, чтобы касаться, но никогда достаточно близко, чтобы удержать.

И, может, раньше мне этого хватало.

Но сейчас нет. Особенно не сейчас, когда нам приходится работать вместе в профессиональном ключе; это, из всего, стало последней каплей.

Так что я позволяю пространству между нами расти. Позволяю тишине длиться дольше. Позволяю телефону звонить, а не отвечаю.

Эзра не звонит дважды.

Он никогда не звонил.

И вот так я знаю, что путь, который я выбрала, был правильным.

Потому что если бы он любил меня — правда, по-настоящему любил — он бы не отпустил меня так легко.

ЧТО ЗА ИДИОТ?

ЭЗРА

Утро после шторма выдается все еще суровым и промозглым. Небо нависает низкое и тяжелое, сизые облака растянулись над островом, закрывая солнце. Ветер хлещет в лицо, когда я выхожу на улицу оценить ущерб. Мои ботинки хрустят по обломкам — ветки, водоросли и все прочее, что шторм выбросил на берег.

Я бросаю взгляд на коттедж. Круз все еще спит, закутавшись в постель, где она наконец провалилась в глубокий сон под утро. Перед уходом я долго смотрел на нее: ее темные кудри рассыпались по подушке, резко контрастируя с бледным лицом, и впервые за долгое время она выглядела безмятежной, пусть и ненадолго.

Я дам ей отдохнуть, пока сам выясню, насколько все плохо.

Шторм не пощадил многого. Пирс едва держится, дерево покоробилось и расщепилось еще сильнее, чем прежде. На крыше коттеджа не хватает пары черепиц, но ничего катастрофического. Водосточный желоб с северной стороны погнут, болтается, как сломанная конечность. Делаю мысленную заметку починить, когда будет время — и инструменты.

Больше всего меня беспокоит ситуация с электричеством. При таком пасмурном небе от солнечных панелей будет мало толку. Я провожу рукой по волосам, влажным от висящего в воздухе тумана.

— Отлично, — бормочу я себе под нос.

Если панели не получат достаточно света, батарея не зарядится, и нам придется полагаться на камин для тепла и тот небольшой бензин, что остался в генераторе для готовки.

Даже думать не хочу о том, что будет, когда он кончится.

Я поправляю куртку, осматривая горизонт. Океан все еще зол, волны бурлят и бьются о скалы. День, который заставляет задуматься о психическом здоровье любого, кто добровольно здесь находится.

Именно поэтому лодка здесь не к месту.

Я вижу ее, опасно покачивающуюся близко к острову, подбрасываемую неумолимыми волнами. Она маленькая, может, рыбацкая лодка или шлюпка, но она слишком близко. Течением притащило, но никто в здравом уме не вышел бы в море в такую погоду. Сердце уходит в пятки, когда я вижу, как волны бьют ее, каждый удар подталкивает ближе к острым скалам.

— Что за идиот…? — замолкаю я, щурясь, когда лодка подплывает ближе. Что-то в ней кажется неправильным. Дело не только во времени или погоде — в ней есть неестественная неподвижность, даже когда волны молотят по бокам.

Следующая волна — большая, с силой швыряет лодку о скалы. Звук эхом разносится — тошнотворный хруст дерева и стеклопластика. Я ругаюсь под нос и бегу к берегу. Брызги от разбивающихся волн мочат лицо, пока я пробираюсь по усыпанной обломками земле.

К тому времени, как я добираюсь до обломков, ясно, что лодку не спасти. Она застряла между скал, наполовину затонувшая, вода плещется через край. Запах бензина висит в воздухе, смешиваясь с соленым запахом океана.

Мой желудок скручивает, когда я осознаю масштаб разрушений.

Я кричу:

— Есть кто?

Но уже знаю, что что-то не так. Ни движения, ни ответа. Только звук волн и стон разбитого корпуса лодки.

Забравшись на скалы, я заглядываю в лодку. Двое — мужчина и женщина — лежат без движения внутри, их тела неестественно скручены.

Мужчина навалился на приборную панель, голова запрокинута под неестественным углом, кожа безжизненно-бледная. Женщина сжалась у борта, лицо жутко бледное, тело неподвижно в пропитанном штормом воздухе вокруг нас. Их одежда промокла насквозь, конечности застыли, на всем неуловимые признаки смерти.

Кровь скапливается на дне лодки, разбавленная морской водой, которую набросало внутрь во время шторма.

— Черт, — бормочу я, желудок сжимается. Ветер завывает вокруг меня, дергая за одежду, будто пытаясь оттащить от этого мрачного зрелища.

Шторм сделал это. Море швыряло их, как тряпичных кукол, било о лодку и оставило вот так, дрейфующих и забытых.

Секунду я просто смотрю, пытаясь сложить воедино, что случилось. Может, их застало слишком далеко от берега, двигатель отказал, когда был нужнее всего. Может, думали, что переждут, и недооценили силу шторма. Может, боролись до последней секунды, сражаясь с волнами, пока не проиграли.

Теперь это не важно. Они мертвы.

И настоящая проблема не просто в том, что они мертвы — их присутствие здесь что-то значит. Никто не подходит так близко к этому острову случайно.

Моя нога задевает что-то, лежащее без крепления в задней части лодки, и когда я опускаю взгляд, у меня перехватывает дыхание.

Мешки — маленькие, плотно упакованные, безошибочно узнаваемые — наполненные тем, что, как я могу предположить, является наркотиками.

Их очень много.

Вид посылает через меня прилив адреналина, мысли лихорадочно перебирают варианты.

Я приседаю, открываю один, чтобы убедиться. Белый порошок сыплется на пальцы.

Это все усложняет. Мой разум лихорадочно работает, взвешивая варианты.

«Ассамблея» использует этот остров для теневых сделок — контрабанда, отмывание денег, закулисные переговоры вдали от чужих глаз. Это место, где все происходит тихо, вдали от материка, вдали от реальных последствий. Но эти двое? Они здесь не к месту.

Не то место, не то время.

Они не из Ассамблеи. Просто какие-то невезучие наркокурьеры, которые, должно быть, сбились с курса во время шторма и оказались вынуждены выйти в море, несмотря на опасность, — по приказу тех, на кого они работают. Но их присутствие здесь все нарушает. Если кто-то придет их искать, а я не сомневаюсь, что придут — учитывая количество наркотиков в этой лодке... Что ж, нам этого только не хватало.