Эта рука сжимала мое горло больше раз, чем я могу сосчитать, его прикосновение было яростным, электрическим, невозможным забыть.

Но сейчас? Вид этих татуировок вызывает желание закричать.

— Что, даже не поздороваешься? — тянет он, его голос до безумия гладкий, будто он смакует мою реакцию. — Я как раз собирался спросить тебя о том же, morte mea.

— Не называй меня так, — резко бросаю я, проскальзывая мимо него в квартиру. В воздухе едва уловимо пахнет кедром и кофе, а разложенные по кухонному столу конспекты Майкла подтверждают то, что я и так уже подозревала.

Эзры здесь быть не должно.

Так какого хрена он тут делает?

Он следует за мной, невозмутимый, его шаги медленные и обдуманные.

— Расслабься, — говорит он, будто имеет право мне это говорить.

Я резко разворачиваюсь к нему.

— Где Майкл?

Эзра приподнимает бровь, его усмешка становится глубже. Он кивает головой в сторону спальни, и я заглядываю туда.

Майкл развалился на кровати совершенно голый, кожа блестит от пота. Он выглядит так, будто его только что хорошенько оттрахали и вырубили от полного истощения.

Я вздрагиваю, потому что, хоть я и была не против позаниматься с ним, в этот момент я понимаю, что никогда не хотела видеть его в таком состоянии, особенно в результате действий Эзры.

— Какого хрена? — спрашиваю я ледяным голосом.

Он пожимает плечами, направляясь к дивану и падая на него, будто он чувствует себя здесь абсолютно как дома.

— Что, ты не думала, что я двинусь дальше? Прошло несколько месяцев.

Я в полусекунде от того, чтобы запустить в него чем-нибудь, когда мой телефон вибрирует в кармане. Я достаю его и вижу пропущенный звонок от Майкла чуть больше часа назад. Наверное, я не почувствовала вибрацию в первый раз. Желудок скручивает. Может, он отменял встречу?

— Как долго ты здесь?

— Достаточно долго.

Его тон такой небрежный, что это бесит, и мне хочется только стереть это самодовольное выражение с его лица.

Эзра не двигается, его усмешка смягчается, становясь более расчетливой.

— Почему ты так взвинчена? Дай угадаю — Майкл тебя продинамил, да? Поэтому ты в таком настроении.

Я сжимаю зубы, отказываясь поддаваться на провокацию.

— Ты ничего не знаешь ни о моем настроении, ни о Майкле.

— Я много знаю о Майкле, — перебивает он, подаваясь вперед, опираясь локтями на колени. Его темные глаза сверкают чем-то невыносимым.

— Отлично. Замечательно, — огрызаюсь я без колебаний.

Эзра усмехается, низко и бесяще.

— Вечно такая боевая. Честно говоря, одно из твоих лучших качеств.

Хватаю первый попавшийся предмет — здоровенный кусок скрученной металлической скульптуры с консольного столика — и запускаю ему в голову.

Он ловит его без усилий, его усмешка не дрогнула.

— Отличный прицел.

Это бесит меня еще больше, поэтому я хватаю парную скульптуру, стоявшую рядом, и кидаю еще сильнее.

Эта попадает в цель. Ну, почти. Царапает ему скулу, прежде чем удариться о стену за его головой и плюхнуться на спинку дивана.

Он не двигается, не вздрагивает.

Кровь выступает на скуле и течет по лицу, едва заметный синяк уже проступает, но он просто смотрит на меня и, блять, ухмыляется.

Он встает, потягиваясь с нарочитой медлительностью. Мышцы напрягаются, и мой взгляд скользит по каждому твердому дюйму его тела.

Он заходит в комнату Майкла и через мгновение появляется полностью одетый, затем направляется к двери, но, проходя мимо меня, наклоняется близко, его голос — шепот у моего уха.

— Я тоже скучал по тебе, morte mea.

Я захлопываю за ним дверь, пульс бешено колотится, гнев раскаленной, пульсирующей волной разливается под кожей.

Какая наглость.

Какое гребаное самомнение.

И все же, прислонившись к стене и пытаясь выровнять дыхание, чтобы тоже уйти, одна мысль отказывается покидать голову:

Почему он не удивился, увидев меня здесь?

Уют любой ценой.

КРУЗ

Я тащу гору одеял в гостиную Куинн, когда слышу ее смех — громкий, искренний, тот, от которого всегда хочется смеяться и мне. В моей лучшей подруге есть что-то успокаивающее, особенно когда нужно забыть о том, что мир, кажется, вот-вот сорвется с оси, что в последнее время случается часто.

— Уют любой ценой, — объявляю я, бросая кучу одеял на диван, прежде чем драматично рухнуть. Мягкие подушки поглощают меня, и я издаю удовлетворенный вздох. — Вот единственный способ провести рождественские каникулы.

Куинн закатывает глаза, но улыбается мне, уже потянувшись к бутылке вина.

— Честно говоря, я боялась, что ты предложишь что-то безумное, типа похода в горы.

— За кого ты меня принимаешь? — ахаю я, прижимая одеяло к груди в притворном ужасе. — В поход? В декабре? Я тебя умоляю. Это ты могла бы предложить.

Кронк, ее собака, лает с заднего двора, будто знает, что мы обсуждаем его любимое занятие.

— Ладно, справедливо, — говорит она, разливая вино. — Просто я не доверяю твоей семье не выдать какую-нибудь спонтанную гениальную идею, типа катания на коньках в полночь или рождественского забега на 5 км, из которого ты потом будешь умолять меня тебя спасти.

— Ты не ошибаешься, — отвечаю я с ухмылкой. — Хотя катание на коньках в полночь звучит как-то волшебно.

— Звучит как-то холодно, — парирует она, протягивая мне бокал. — Одеяла, вино и закуски — единственные правильные ответы. Плюс, ты заслужила отдых.

— Заслужила, — соглашаюсь я, хватая подушку, чтобы драматично обнять. — Мое выживание было актом божественного вмешательства. Экзаменационная неделя была полем битвы, и я еле выбралась живой.

— Я почти уверена, что единственное божественное вмешательство, которое ты испытала, — это твои запасы кофеина, — острит она, усмехаясь и затыкая пробку обратно в бутылку. — Я видела те селфи, что ты мне присылала. Ты выглядела как безумный гремлин.

— Как модный безумный гремлин, — поправляю я, указывая на нее пальцем. — Тот комплект со свитером и леггинсами был бесподобен, и ты это знаешь.

Куинн фыркает.

— Если под «бесподобен» ты подразумеваешь «в одном шаге от полного хаоса из-за пролитого кофе», то конечно.

— Вау, — говорю я, изображая предательство на лице. — А я-то думала, мы лучшие подруги. Моя ошибка.

Смех у нее дразнящий, пока она протягивает мне бокал.

— Мы и есть. Поэтому моя работа — держать тебя в узде.

Я отпиваю из бокала, закатывая глаза в ее сторону.

Ее муж, Джек, в другой комнате, заботится об их малышке. Сиенне едва исполнилось 20 месяцев, но она — маленький сгусток хаотичной энергии и солнечного света.

Я смотрю, как лицо Куинн смягчается, когда она бросает взгляд в сторону игровой комнаты.

Иногда мне кажется, что я тоже могла бы хотеть этого, и трудно не мечтать о будущем, в котором я мама.

Также трудно не представлять малыша с иссиня-черными волосами и ледяными голубыми глазами, когда мои мысли уходят в эту конкретную мечту, и это заставляет меня желать, чтобы кто-нибудь встряхнул меня, пока мой мозг не застучал внутри черепа.

— Она самый милый ребенок, но готова поспорить, ты вымотана, — говорю я, закидывая ноги на журнальный столик, намеренно игнорируя свои предательские, почти бредовые мысли. — Бегать за ней целый день? Я бы отключилась к 8 вечера.

Куинн фыркает.

— Ага. Но Джек потрясающий. Он так много берет на себя, и, честно говоря, с ним все так легко.

— Конечно, — говорю я, бросая на нее взгляд притворного раздражения. Джек идеально подходит Куинн во всех отношениях, и если спросить ее, он просто идеален.

И честно? Не могу сказать, что он когда-либо давал мне повод думать иначе.

Прежде чем Куинн успевает ответить, в комнату входит Сиенна, ее крошечные ручонки вцепились в рубашку Джека, который подхватывает ее на руки. Она хихикает и извивается в его объятиях, потянувшись к Куинн с широкой невинной улыбкой.