Она может злиться на ситуацию, в которой мы оказались, но со временем она поймет, насколько хуже могло бы быть для нас обоих, если бы мы остались в Хэллоу-Ридж.

Направляясь к задней двери, чтобы проверить солнечные панели, я все еще чувствую ее взгляд на себе, тяжелый и неумолимый.

С ней всегда так.

Невыносимое притяжение, будто гравитация смещается, когда она рядом — будто сам воздух изгибается вокруг нее.

Даже сейчас, избитая и сломленная, она чертовски прекрасна — ее неповиновение горит под усталостью, болью, хаосом.

Она должна быть в ужасе. Должна отступать, сжиматься в комок.

Но нет.

Она встречает шторм лицом к лицу, глаза яростны, подбородок вздернут, бросая вызов миру сломать ее.

И Боже, прости меня — я хочу быть тем, кто будет стоять рядом с ней, когда мир попытается.

Мне, блять, конец, полностью и бесповоротно, и худшая часть?

Я не хочу, чтобы меня спасали от этого.

Так не должно было случиться.

Не так. Не так чертовски скоро.

Но может — может, это именно то, что мне было нужно.

Какой же, блять, райский островной отдых.

КРУЗ

Я иду по пирсу, руки глубоко в огромном пальто, которое одолжила у Эзры. Оно толстое и тяжелое, слишком большое для меня, подол касается бедер с каждым шагом. Ткань хранит его насыщенный темный аромат — запах дыма от костра, кожи, чего-то отдаленно напоминающего кофе. Он задерживается в складках, окутывая меня, тихое утешение против колючего ветра, хотя я никогда не признаю этого вслух. Рукава полностью скрывают мои кисти, пальцы теряются в избытке ткани, но я не утруждаю себя их закатыванием. Тепло того стоит.

Дни слились в один вялый, затянутый туманом круговорот — петля медленного восстановления и беспокойных ночей. Боль в ребрах притупилась до ровного, настойчивого пульсирования, она уже не перехватывает дыхание, но все еще напоминает о том, через что пришлось пройти моему телу. Синяки, когда-то глубокие и багровые, начали бледнеть, их яростные фиолетово-синие оттенки смягчаются до приглушенных желтых и зеленых тонов. Теперь я могу двигаться, не морщась от боли, но усталость — это совсем другое.

Сам остров погрузился в тревожный ритм вокруг меня. Завывания ветра и удары волн стали фоном для этой тишины, постоянная борьба за выживание перетекает в нечто почти сносное. Но это спокойствие обманчиво, словно затишье перед бурей. И как бы я ни старалась это игнорировать, меня не покидает чувство, что за горизонтом меня ждет нечто невидимое, но неизбежное.

Холод здесь чувствуется намного сильнее, чем в глубине материка — у ветра будто есть зубы. Он врывается с бескрайнего открытого океана, неся с собой солоноватый запах соли и водорослей, ту самую свежесть, которая щиплет нос и заставляет глаза слезиться. Деревянные доски под ногами поскрипывают при каждом шаге, выцветшие и посеревшие от многолетних штормов и безжалостных приливов. Пирс уходит вперед, в неспокойную воду, где волны бьются о сваи, их ровный ритм нарушается лишь изредка, когда под поверхностью что-то крупное с силой ударяется о столбы.

Меня здесь не должно быть по множеству причин, и самая незначительная из них — то, что пирсы, без сомнения, лиминальные пространства: между землей и морем, между безопасностью и неизведанным.

Моя бабушка всегда предупреждала меня о таких местах, хотя она имела в виду дома, в лесах, где промежуточные пространства принадлежали вещам, которые нельзя называть. Двери, ведущие не туда, куда должны. Лестницы, ведущие в никуда.

Но стоя здесь, с черной водой подо мной и ветром, впивающимся в пальто, я не могу отделаться от чувства, что те же правила применимы и здесь. Что если я дойду до конца этого пирса и слишком долго буду смотреть в воду, что-то может посмотреть в ответ.

От этой мысли дрожь пробегает по позвоночнику, холоднее ветра, но я не оборачиваюсь.

Потому что дело в том, что мне как бы нравится испытывать судьбу.

Судьбу по имени Эзра.

Он не хочет, чтобы я была здесь, отчего стоять на краю этого гниющего пирса еще приятнее.

За пирсом остров кажется заброшенным, жуткая тишина оседает на скалистых утесах и скелетоподобных останках деревьев, лишенных листвы стихией. Далекий маяк стоит, как безмолвный страж, его белый фасад покрыт полосами соли и дождя, фонарь темен. Облака низко нависают над горизонтом, тяжелые и синеватые, поглощая тот скудный свет, что еще остался. Шторм, грозивший весь день, затаился где-то рядом, ожидая.

Каждый вдох мучителен, холод проникает глубоко, втискиваясь в легкие, будто пытается там укорениться. Суровое напоминание, что я не выбирала это место. Я не выбирала ничего из этого.

Какой же, блять, райский островной отдых.

Я держу голову опущенной, не отрывая глаз от неровных досок под своими ботинками, заставляя себя сосредоточиться на каждом шаге, на ощутимой надежности дерева под ногами. Не обращая внимания на редкий скрип, раздающийся внизу — мягкие, протяжные звуки, почти напоминающие шепот. Слишком тихие, чтобы разобрать слова, но достаточно громкие, чтобы держать нервы на пределе. Я говорю себе, что это просто ветер, просто старые доски и перераспределение веса. Но это не мешает моим плечам напрягаться, а коже покрываться мурашками, словно за мной кто-то невидимый наблюдает.

Эзра предупреждал меня о пирсе, говорил, что он ненадежный, что не стоит ему доверять. Но когда я бросаю взгляд на выцветшую древесину, простирающуюся впереди, я не вижу в ней ничего плохого.

Он выдерживает мои шаги, не стонет в знак протеста (слишком сильно), не проваливается. И все же я достаточно хорошо знаю Эзру, чтобы понимать: его предупреждение было не только о прогнивших досках.

Я усмехаюсь его гиперопеке, несмотря на себя, но даже эта усмешка кажется пустой. Словно я пытаюсь удержаться за что-то светлое в месте, полном решимости поглотить это целиком.

Каждый жест, каждое слово ободрения — все это приходит, окутанное тенью контроля. Он всегда должен контролировать. То, как он никогда не позволял мне идти домой одной, сколько бы я ни спорила. Как он дергал за ниточки, манипулировал обстоятельствами, пока я не стала его ассистенткой, привязанной к нему, хочу я того или нет. Как он преподносил это как заботу, будто просто присматривал за мной. Но дело никогда не было во мне, не так ли?

Как в тот раз, когда мне предложили исследовательскую должность у другого профессора. Прежде чем я успела хоть как-то это обдумать, Эзра уже поговорил с ними. Все уладил. Организовал все так, чтобы мне было «лучше» остаться у него. Я даже не заметила, что он вмешался, пока несколько недель спустя случайно не услышала, как он отмахнулся от этого, будто ничего не случилось. Словно оказал мне услугу.

Или то, как он всегда должен был быть за рулем. Не только в переносном смысле, но и в прямом. Если он был рядом, меня не пускали за руль. «Ты устала», — говорил он, выхватывая ключи из моих пальцев, прежде чем я успевала возразить. «Я не против». И возможно, я действительно уставала. Возможно, было проще просто позволить ему делать все по-своему. Но дело было никогда не в удобстве или заботе. Дело было в контроле. Но дело никогда не было в удобстве или доброте. Дело было в контроле.

Даже в постели он был таким же. Всегда направляющий. Всегда задающий темп. Всегда следящий, чтобы я была именно там, где он хотел. И я позволяла ему. Черт, может, сначала мне даже нравилось — эта определенность, то, как он заставлял меня чувствовать, что я принадлежу ему, будто он знал, что мне нужно, еще до того, как я просила. Будто мне не нужно было думать.

И худшая часть? Даже сейчас, когда я должна знать лучше — когда я знаю лучше — мое тело все равно предает меня. Память о его руках, его губах, о том, как он мог вытянуть из меня удовольствие, будто это было его право… Это остается, заползает под кожу, разбивает лагерь в местах, которые я не хочу признавать. Меня бесит, как легко мое тело помнит, как одна мысль может скрутить низ живота жаром.