А если за ними следили? Еще хуже.

Тот, кто отправил их в эту передрягу, не оставил бы их просто так на произвол судьбы. Велика вероятность, что на лодке есть GPS-трекер, который их босс может отследить, если они не выйдут на связь. Возможно, он спрятан в консоли и настроен на автоматическую отправку данных о местоположении. А может, это что-то более незаметное — трекер, засунутый в спортивную сумку, спутниковый телефон с активным соединением, подстраховка на случай, если все пойдет наперекосяк.

Я осматриваю палубу, пульс учащается. Если их люди могут отследить эту штуку, то не пройдет много времени, как кто-то еще появится здесь. А учитывая род их бизнеса, сомневаюсь, что это будет кто-то дружелюбный.

Теперь дело не просто в уборке обломков. Кто-то будет искать этот груз — если уже не ищут.

Люди, торгующие наркотиками, не оставляют концы.

Я то знаю.

Я встаю и смотрю на горизонт, наполовину ожидая, что в любой момент появится еще одна лодка.

Я больше не просто беспокоюсь о защите Круз от «Ассамблеи». Теперь нужно разбираться и с этим дерьмом тоже.

Мысль о том, что будет, если они найдут наркотики — и нас — на этом острове, заставляет желудок сжиматься.

Я смотрю в сторону коттеджа, где Круз все еще блаженно не подозревает о случившемся.

Ради нее надеюсь, что так и останется.

Но я знаю, что верить в удачу не стоит.

Ветер снова усиливается, завывая, как живое существо, проносясь по берегу.

Я поворачиваюсь обратно к обломкам, мысли лихорадочно работают.

Я обыскиваю лодку в поисках чего-нибудь, что могло бы дать подсказку, кто были эти люди или почему они здесь.

Бумажник, телефон, клочок бумаги — что угодно.

Мои пальцы дрожат, пока я роюсь в обломках.

Я нахожу маленькую кожаную сумку, засунутую под сиденье. Внутри телефон с разбитым экраном и горсть промокших купюр. Никаких удостоверений, никаких имен.

Только еще больше вопросов.

Телефон может быть полезен, но он мертв — залит водой и не реагирует. Все равно засовываю его в карман, надеясь, что смогу что-то извлечь позже.

Мой взгляд падает на тела, и волна тошноты накрывает меня. Мне нужно сообщить об этом. Но кому? Влияние «Ассамблеи» простирается далеко, и я не могу доверять местным властям разобраться с этим, не впутав нас в их сети.

Мысль о том, чтобы вовлечь «Ассамблею», исключена, хотя в любое другое время до этого это был бы мой первый выбор.

Моя челюсть сжимается, когда я принимаю решение, но сначала нужно вернуться в коттедж.

Как бы сильно мне ни хотелось не говорить Круз, без этого не обойтись.

Выпрямляясь, я замечаю краем глаза какое-то движение. Я резко оборачиваюсь, сердце колотится, но это всего лишь чайка, кружащая над головой.

Но напряжение не покидает мое тело. Я не могу отделаться от чувства, что за нами наблюдают, что остров не так уединен, как кажется.

Я бросаю последний взгляд на обломки, на безжизненные тела внутри и поворачиваю обратно к коттеджу.

Круз все еще спит, когда я захожу внутрь, ее фигурка свернулась под одеялом.

Пока она в безопасности.

Но я знаю, это лишь вопрос времени, когда шторм, от которого мы прятались, снова нас настигнет.

Я могу прочитать его в любой ситуации

КРУЗ

Я все еще погружена в туман сна, когда дверь со скрипом открывается — звук мягкий, но настойчивый, достаточно громкий, чтобы задеть края моего сознания. Петли стонут, словно протестуя против вторжения, и я ерзаю под одеялом, приоткрывая глаза в тусклом свете.

Эзра заходит внутрь, тихий, но напряженный, и даже в полусне я чувствую тяжесть, которую он тащит за собой. Воздух меняется, становится холоднее, сырее, будто остатки шторма проскользнули внутрь вместе с ним.

Он не говорит. Просто стоит мгновение, вода капает с промокшей куртки и собирается лужицей на потертых половицах. Его челюсть сжата, движения осторожны, контролируемы, как у людей, которые еле держат себя в руках.

Тревога медленно сворачивается клубком у меня внутри, покалывая и становясь все тяжелее с каждым ударом тишины между нами.

— Что случилось? — требую я, пока он стягивает куртку. Она промокла, волосы прилипли ко лбу, челюсть сжата. Он выглядит слишком чертовски сексуально в таком виде, и я мысленно ругаю себя за такие мысли в подобный момент.

— Ничего, о чем тебе стоит беспокоиться.

Его голос отрывист, но в нем дрожь — трещина, выдающая его спокойный фасад.

— Неправильный ответ. — Я встаю у него на пути, подбородок вздернут, пока я смотрю на него. — И не смей снова пытаться отмахнуться от меня.

Эзра выдыхает, его руки вцепляются в спинку стула, будто ему нужно удержаться. Костяшки побелели, пальцы впиваются в потертое дерево.

— На пляже лодка. Разбита, Круз. Это небезопасно, и я разбираюсь с этим. Все, что тебе нужно знать.

Я подхожу ближе, сердце колотится.

— Ты мне врешь. Думаешь, я не видела выражение твоего лица, когда ты вошел? Ты волнуешься.

Воздух между нами тяжелый, заряженный.

Я не упускаю тот факт, что знаю его так близко, что могу читать его в любой ситуации.

Я могу отличить его раздражение от беспокойства по тому, как едва заметно напрягаются плечи, когда он несет что-то тяжелее, чем хочет признать.

Я узнаю твердую линию его челюсти не только как признак гнева, но и как его способ закалить себя перед тем, что грядет.

Даже его молчание говорит о многом — слишком долгая пауза, то, как его взгляд мелькает, когда он не хочет, чтобы я видела его сомнения.

Это близость, о которой я не просила, но не могу игнорировать, связь, которая оставляет меня уязвимой, даже когда я не хочу. Знать его так хорошо — одновременно сила и проклятие, потому что, как бы я его ни понимала, я так же ясно вижу, когда он что-то скрывает.

Он выпрямляется, и его лицо мрачнеет.

— Конечно, я волнуюсь. Но если я расскажу тебе, что там, легче не станет.

— Что там, Эзра? — настаиваю я, мой голос теперь резок, в такт колотящемуся пульсу. — Выкладывай уже, пока я не сошла с ума.

— Два человека, — наконец говорит он, голос ровен. — Мертвы. Тонна наркотиков.

Слова бьют, как пощечина, и колени подкашиваются.

Воздух, кажется, покидает комнату, и я опускаюсь на край дивана, крепко обхватывая себя руками.

— Мертвы? Наркотики? — повторяю я, в голосе неверие и нарастающая паника. — Ты шутишь. Что, если кто-то будет их искать? Какого хера случилось?

Эзра двигается ко мне в два быстрых шага, его рука касается моей руки, прежде чем я отдергиваюсь.

— Мы не в опасности. Я разберусь.

— Ты продолжаешь это говорить, будто это что-то для меня значит, — огрызаюсь я, паника переходит в гнев. — Ты привез меня сюда. Затащил на этот остров в глуши, потому что сказал, что здесь безопасно. А теперь здесь мертвые люди и наркотики, и ты думаешь, я просто должна тебе доверять?

— Да, — говорит он. — Я сказал, что позабочусь о тебе, и я позабочусь.

Я издаю пустой смех.

— Позаботишься? Ты меня похитил, — визжу я.

Напряжение в комнате сгущается, и на мгновение никто из нас не говорит. Челюсть Эзры сжимается, его глаза встречаются с моими.

— Думаешь, я не позабочусь о тебе?

— Думаешь, я должна просто забыть, как я сюда попала? — огрызаюсь я в ответ, голос дрожит. — Ты не дал мне выбора. Нельзя просто втянуть меня в свои проблемы и ожидать, что я буду сидеть здесь, как какая-то девица в беде, пока ты играешь в героя.

Его выражение слегка смягчается, и голос становится тише.

— Я знаю, ты ненавидишь меня за то, что привез тебя сюда. Знаю, ты мне не доверяешь. Но, Круз, если бы я не сделал то, что сделал, ты была бы сейчас не в том состоянии, чтобы спорить со мной.

Я с трудом сглатываю, его слова оседают во мне, но узел из страха и злости в груди не разжимается.

— Я не просила об этом, — бормочу я, мой голос едва слышен из-за ветра, который трясет окна. — И уж, блять, точно не просила оказаться с тобой на острове Мертвецов.