— Эмир… — начинаю, но слова застревают.

Он не смотрит на меня, но его рука находит мою и сжимает её крепко, уверенно. Сразу становится чуточку легче. Вот так и будем идти по жизни, держась за руки, потому что он мое все, как я его.

— Мы справимся. Обещаю.

Я киваю снова. Потому что больше ничего не остаётся. Только верить. Верить, что через время всё наладится, что гнев утихнет, а холод в сердцах наших родных сменится пониманием. Что однажды они перестанут видеть в нас источник позора, бунта, вызова. Что увидят — любовь. Настоящую. Чистую. Без расчёта и выгоды.

Закрываю глаза, позволяя себе на несколько секунд представить это. Как две уважаемые семьи, сидят за одним столом. Без напряжения. Без тяжёлых взглядов. Как мой отец смотрит на Эмира не с ненавистью, а с уважением. Как дед Эмира говорит со мной без сдержанного презрения. Как мама тихо переговаривается с кем-то из родственниц Эмира, обсуждая что-то простое, мирное — детские болезни, рецепты, дорогу домой. Как будто никогда и не было этой войны.

Я мечтаю об этом. Потому что не хочу нескончаемой вражды. Не хочу жить в страхе, что кто-то из близких придёт, чтобы разрушить то, что мы строим. Я не для того выбрала его, чтобы потерять всех остальных. Я хочу, чтобы нас приняли. Чтобы, пусть не сразу, пусть через слёзы и боль, но всё же приняли.

Я открываю глаза. Темнота за окном больше не кажется такой пугающей. Потому что Эмир рядом. И потому что в сердце вера. Тихая, упрямая.

Дом встречает нас темнотой и пронизывающим холодом. Воздух здесь сухой, горный — пахнет камнем, пылью и чем-то давно забытым. В вечернем платье я мгновенно начинаю дрожать. И не только от холода. Может, от всего случившегося. Может, от осознания: назад пути нет.

Эмир, не говоря ни слова, снимает с себя пиджак и накидывает его мне на плечи. Ткань всё ещё тёплая, пахнет им — сигаретами, кожей, ночной дорогой. Он берет меня за руку, и я позволяю ему вести. Мы входим в дом, и, когда он включает свет, я вздрагиваю.

На его рубашке кровь. Не много, но достаточно, чтобы сердце пропустило удар. Я стискиваю зубы, чтобы не задохнуться от тревоги, и вскидываю на него взгляд. Эмир улыбается. Криво, упрямо. То ли признаёт — да, это кровь, да, он ранен. То ли эта улыбка попытка справиться с болью. Не могу понять.

Он усаживает меня на диван, а сам направляется к камину. В этом движении есть привычка, как будто он не первый раз приходит в это место, не первый раз разжигает здесь огонь, чтобы согреть кого-то, кроме себя. Я наблюдаю молча, тревожно, не сводя с него глаз.

Пламя вспыхивает, бросая на стены дрожащие тени. Мне хочется подойти, но я знаю, что сначала он должен сам позволить. У нас уже почти традиция — его ранения, моё беспокойство. Не знаю, стоит ли плакать или смеяться.

— Я могу тебя осмотреть? — спрашиваю тихо, когда он поднимается с колен, запалив огонь.

Он неохотно кивает, и, направляясь ко мне, на ходу расстёгивает рубашку. Я отвожу взгляд, потом всё же возвращаю его. Садится рядом. Его кожа теплая, подрагивает под пальцами. Я смотрю на рану привычным взглядом врача — неглубокая, ссадина с прорезом, но обрабатывать обязательно. Не шить, слава богу.

— В этот раз повезло, — говорю, поднимая на Эмира глаза. — Нужно обработать.

Он встает, идет в дальний угол к темному шкафу, возвращается уже с аптечкой. Протягивает ее мне. Я улыбаюсь, киваю на место, где сидел ранее. Послушно садится. Он смотрит на меня. В глазах больше, чем просто усталость или боль. Там то, что не скажешь вслух. Я чувствую, как между нами повисает напряжение. Пауза. Прожитое. И всё, что впереди.

— Ты спас меня, — говорю, едва слышно, обрабатывая рану.

— Я забрал то, что моё, — отвечает он глухо.

В этом доме так тихо и уютно, что на мгновение мы забываем, что вдали от гор есть другая реальность. Жестокая по отношению к нам, поэтому, когда слышим, как шуршат камни под колесами, я и Эмир застываем, прислушиваясь. От страха я стискиваю руку Эмира, впиваясь в нее своими ногтями, он даже не морщится. Он напряжен и похож на дикого животного, готового кинуться в бой, защищая себя и меня от врагов.

Дверь открывается. Кажется, мы одновременно задерживаем дыхание, потом одновременно выдыхаем, увидев Асхада. Да, это был он, друг Эмира. Увидев нас в напряжении, а потом, услышав наш облегченный вздох, усмехается, проходя в комнату.

— Привез еды и кое-какую одежду, — ставит сумку на стул, сам опускается на соседний стул и мрачно нас разглядывает, как школьников.

Эмир прикусывает губу. Я вижу, что между ними идет молчаливый зрительный диалог, понятен только им двоим. И судя по тому, как Асхад темнеет лицом, разговор не очень приятный.

— Какие мысли? — спрашивает Асхад с выдохом, доставая из внутреннего кармана пиджака мятую пачку сигарет. Его взгляд скользит ко мне — немой вопрос. Я лишь киваю, давая понять, что не буду устраивать сцен.

Он прикуривает, щурится, выпуская густой дым, будто с ним выходит часть накопившегося напряжения. Воздух становится плотнее.

Эмир по-прежнему молчит. Его рука не отпускает мою, большим пальцем он медленно поглаживает тыльную сторону ладони. У него привычка так делать, когда что-то обдумывает. Или когда злится. Сейчас и то, и другое.

Асхад затягивается снова. Прикрывает глаза, выглядит уставшим, словно сражался с врагами, победил, но силы на исходе. А тут еще мы, со своими проблемами, которые тоже нужно как-то решить.

— Знаешь, во что ты влез? — наконец, произносит он, глядя в сторону, будто боится услышать ответ. — Нет, не знаешь. Или знаешь, но уже всё равно.

Эмир упрямо поджимает губы, задирает подбородок и с вызовом смотрит на Асхада. Асхад не отвечает, лишь медленно поворачивает голову в стороны, будто разминает ее, словно она у него затекла. Потом гасит сигарету в блюдце, оставляя на дне черное пятно золы.

— Вам нужно съехать отсюда, — спокойно говорит он. — Дед, скорее всего, пришлёт людей на рассвете. Пока единственное место, где он не станет тебя искать, — у Эрлана.

— Чего?! — голос Эмира взрывается в тишине, как выстрел.

Я инстинктивно вздрагиваю, сжимаюсь, будто удар мог быть направлен и в меня. Он тут же поворачивается, бросает на меня виноватую улыбку, сдержанную, почти извиняющуюся. Потом снова обращается к другу:

— Я не поеду к нему. Даже не предлагай.

— У тебя есть варианты? — Асхад устало усмехается, как человек, который за ночь передумал всё, и ни один из вариантов не кажется приятным. Эмир молчит. В комнате на секунду повисает тишина, плотная и тревожная.

— Мне нужно пару дней, — продолжает Асхад. — Подготовлю вам документы и деньги. Через горы в Турцию. Дальше видно будет.

Он говорит спокойно, деловито, как будто обсуждает логистику груза, а не судьбу двух беглецов. Меня берет оторопь. Холодом разливается по телу осознание: это не приключение, не романтический бунт — это бегство. Настоящее. Со всеми вытекающими. С потерей дома, привычной жизни, фамилии, страны. И, может быть, будущего.

Я смотрю на Асхада, потом на Эмира. И впервые за всё время чувствую, как нарастает паника. Не готова бросить всё вот так. Не готова жить чужим именем. Не готова забыть о своей учебе, о профессии, к которой шла через бессонные ночи и слёзы. Не готова прятаться, как преступница, только потому, что мы полюбили друг друга не по чьему-то плану. Мой голос срывается почти шёпотом:

— А что, если я не смогу?

Эмир поворачивается ко мне, его взгляд полон тревоги, но он не перебивает.

— А что, если я просто… не смогу жить так?

Я почти не слышу своего голоса. Глотаю комок в горле, пытаюсь удержать ровное дыхание.

— Я столько прошла, чтобы дойти до этой точки… — я улыбаюсь горько, беззвучно, — …и теперь должна всё перечеркнуть?

Асхад отводит взгляд, будто я задала слишком личный вопрос, хоть и не ему. Эмир подается ко мне ближе. Его рука обнимает меня крепче, и он говорит тихо, почти на ухо:

— Не надо сейчас решать навсегда. Просто выбери быть со мной сегодня. Остальное потом.