Мне с ней хорошо. Легко. Настолько, что я уже знаю — всё идет к другому этапу. Мы встанем на ступень выше, перейдём из эйфории в настоящую привязанность. Я даже этого хочу. Это пугает и одновременно греет.

Но, мать его, есть один факт, который не даёт полностью провалиться в это ощущение… Она — Атаева.

И именно это, парадоксально, меня и расслабляет. Это даёт мне шанс быть собой. Потому что знаю, всё слишком сложно, чтобы быть простым. И может, именно поэтому я позволяю себе влюбляться. Или… уже влюбился.

Возвращаюсь домой, открыв дверь, замираю, увидев в прихожей не свои ботинки. Поджимаю губы, разуваюсь, стягиваю куртку и не спеша прохожу в гостиную. Эрен развалился на диване, уткнувшись в телефон. Мельком поднимает взгляд, коротко кивает и снова уходит туда, в свои дела.

— Каким ветром? — осторожно спрашиваю, проходя в зону кухни. Наливаю себе воды, чувствую, как с каждым глотком становится чуть спокойнее. Но ненадолго.

— Попутным, — отзывается лениво. — У тебя появилась девушка?

Он не смотрит на меня. Но я чувствую, контролирует всё. Словно уже знает ответ, просто проверяет, совру или нет. Эрен никогда не спрашивает просто так. Он прокурор не только по профессии. Это у него в крови.

— Да, — коротко отвечаю. — Атаева.

На мгновение наступает тишина. Она ощутимая, давящая, звенящая, как перед бурей. Эрен откладывает телефон. Медленно поворачивает голову, и в его взгляде появляется то самое — жесткое, оценивающее, холодное.

— Рания Атаева? — уточняет тихо, почти без эмоций.

Я киваю. Эрен поджимает губы, медленно выпрямляется и принимает сидячее положение. Его взгляд острый, цепкий — словно сканирует насквозь. Неприятно, давит, но я держу удар. Не отвожу глаз.

— Ты с дуба рухнул? — шипит он, будто слова режут его изнутри. — Мы дома едва удерживаем шаткий мир после того, что случилось из-за тебя, а ты… Эмир… У меня впервые нет слов, чтобы выразить, насколько ты сейчас... — он сжимает кулаки, лицо налито злостью. — Насколько ты меня бесишь!

Он резко вскакивает с дивана, проходит к окну, упирается ладонями в подоконник. Его спина напряжена, дыхание частое. Я молчу. Не потому что боюсь. А потому что не вижу смысла что-то объяснять. Я не чувствую вины. Я не обязан оправдываться за чувства. Тем более перед ним.

— Ты даже не пытаешься понять, во что нас всех втягиваешь, — произносит он тише, но голос звенит от ярости.

— Я понимаю, — спокойно отвечаю. — Лучше тебя. И, может, именно поэтому я не отказываюсь от неё. Рания для меня не просто девушка, она человек, с которым я... — делаю паузу, ловлю себя на том, что даже не хочется скрывать. — С которым я впервые за долгое время чувствую себя живым.

Эрен оборачивается. В его глазах смесь боли и разочарования. Кажется, что он готов меня придушить собственным руками. Понимаю, ему от моих чувств ни холодно и ни жарко, а вот головной боли прибавится.

— Ты с ума сошёл.

— Возможно. Но если так и есть — я рад, что именно с ней.

Он хмыкает, отворачивается к окну. А я в этот момент понимаю: даже если весь мир будет против — я не отступлю. Вражда закончится. Или с нашей свадьбой. Или с новой войной. Но я уже сделал выбор.

— Она знает, кто ты на самом деле? — Эрен спрашивает, бросает через плечо напряженный взгляд в мою сторону. Голос тихий, но в нем сквозит опасная сталь.

— Нет, — коротко отвечаю. — Я с ней под другим именем.

Он резко оборачивается. В этом движении военная выправка, жесткость, отточенная годами на посту. Глаза сверкают стальным блеском, будто он выносит приговор без суда и следствия. Челюсть сжата, скулы заходят — признак бешено клокочущего гнева, который Эрен всегда старался держать под контролем. Он прокурор до мозга костей: собранный, хладнокровный, рациональный. Но сейчас передо мной не просто человек закона — передо мной мой брат, у которого под кожей бурлит всё, что он пытается не показать.

Он шаг за шагом сокращает расстояние, словно загоняет подозреваемого в угол. В этом нет угрозы, есть власть. Неофициальная, но неоспоримая. Его пиджак чуть съехал с плеча, галстук ослаблен, но от этого он не кажется расслабленным, наоборот, как будто готов сорваться с тормозов.

— Я всегда думал, что ты умнее, — сквозь зубы бросает он. — Ты не имеешь права играть с её жизнью. Особенно с её.

Его голос ровный, но в нём слышится всё: забота, тревога, разочарование и что-то совсем не профессиональное — почти страх. Страх за меня. За неё. За то, к чему мы идём, не понимая, чем это всё закончится.

— Я защищаю её, — наконец произношу. — Потому и не говорю. Слишком рано ей знать правду.

— Нет, Эмир. Ты защищаешь себя, — Эрен делает шаг ко мне, лицо его почти вплотную к моему. — А когда правда вылезет наружу — как думаешь, кого она возненавидит первым?

Молчу, потому что сказать нечего. Любое слово сейчас, как пощечина самому себе. В первую очередь Рания возненавидит меня. Она даже слушать не станет, рубанёт с плеча, как умеет. А я не готов это потерять.

Мне безумно нравится то, что между нами. Это хрупкое, тонкое и настоящее. Очень ценно, когда на тебя смотрят, не просто влюблено, а как на что-то лучшее, чем ты есть. Рания так смотрит на меня. Наверное, даже мать в своё время не смотрела с таким трепетом. И я хочу сохранить у неё этот взгляд. Сберечь, как реликвию. Пока могу.

Эрен хмыкает, поправляет пиджак, дёргает за край галстука и, обойдя меня как помеху, уходит. У него, наверное, действительно дела поважнее, чем копаться в душевных терзаниях брата. Он свою миссию выполнил — пробудил совесть, всколыхнул сомнения. Теперь мне с этим жить.

Всю ночь ворочаюсь, бессонница сдавливает виски. Мысли не отпускают, как рассказать Рании правду и при этом не потерять её. Слова перебираю, как шифр к замку, который, возможно, не откроется никогда. Всё кажется неправильным. Недостаточным. Опасным. Чем дольше думаю, тем яснее одно: шансов почти нет. На нас с самого начала стоял запрет, как на чужое, ворованное счастье.

Даже если она простит, даже если полюбит ещё сильнее — наши семьи этого не сделают. Атаевы мне никогда не простят смерть Тагира. Их утрата — это рана, которая кровоточит до сих пор и будет еще причинять боль несколько лет, а то и десятилетия. А мой дед… он по сей день точит зуб на прошлое, в котором боль, кровь и обиды. Его убеждения, как камень, который не сдвинешь.

Утром просыпаюсь задолго до будильника. Внутри всё гудит — усталость, тревога, странная ломота между рёбер. Ночь была бессонной, мысли крутились как сорвавшийся лифт. Хватаюсь за идею сходить в спортзал, как за спасательный круг. Нужно сбросить груз ночных тревог, очистить голову, встряхнуть себя до состояния спокойствия.

Потом завтрак. Хочу пригласить Ранию в хорошее место, чтобы просто быть рядом. Поговорить. Посмеяться. Посмотреть на неё и запомнить каждый миг. Впереди Новый год, и мне невыносимо хочется встретить его с ней.

А потом… потом я расскажу ей всё. Раскрою карты, приму её выбор, каким бы он ни был. Но сначала воспоминания. Тёплые, светлые. Те, что будут греть душу, даже если всё пойдёт прахом.

Паркуюсь у подъезда Рании, глушу двигатель, выдыхаю. В голове крутятся мысли о завтраке, о том, как хочу видеть её лицо, когда протяну чашку с кофе. Тянусь за телефоном, собираюсь набрать, но тут замечаю её.

Она идёт не одна.

Сердце замирает, а потом с оглушающей силой начинает стучать в груди. Пристально наблюдаю за парочкой. Какой-то парень рядом. Смеются. Она бьёт его кулачком в плечо — привычно, легко. Он ловит её руку, не отпускает. Держит руку моей Рании.

Что-то вспыхивает внутри. Гнев. Ревность. Дикая, первобытная злость, которую не остановить. Сжимаю зубы до хруста челюсти. Всё тело натянуто, как струна. Я чувствую, как меня трясёт.

Он смеет касаться её. Он дышит рядом с ней, наверное, смотрит на неё слюнявым взглядом. А она улыбается. Беспечно. Как будто не догадывается, что каждый её смех в этот момент рвёт меня на куски.