— Вы не ошибетесь, — сказал он тихо, но с такой уверенностью, что у меня по спине пробежали мурашки. — Я видел, как вы работаете. Ваш разум — это оружие, не менее опасное, чем мой меч. Доверьтесь ему, и доверьтесь мне. Я буду рядом. Мои люди будут повсюду. Вы не одна.

Цзинь Вэй смотрел мне в глаза, и в этот момент я поняла, что граница между нами окончательно рухнула. Мы больше не были просто союзниками по необходимости. Мы были двумя воинами, стоящими спиной к спине перед лицом смертельной угрозы. И в его взгляде я прочла то же, что творилось в моей собственной душе: страх потерять меня.

В день праздника Тронный зал утопал в шелках, золоте и аромате орхидей. Сотни аристократов в своих лучших нарядах заполнили огромное пространство, их смех и разговоры сливались в гул. Музыка лилась рекой, слуги разносили изысканные яства. Но для меня этот зал был не местом праздника, а полем боя.

Я сидела за своим столиком, одетая в роскошное платье цвета ночного неба, которое специально заказала для этого случая. Простое, без лишних украшений, оно позволяло мне двигаться свободно и не привлекало излишнего внимания. Мои волосы были собраны в высокую прическу, но несколько нефритовых шпилек в ней были не просто украшением. Это были утяжеленные, идеально сбалансированные метательные снаряды. Мои стальные иглы были на своем месте, в наруче, скрытом под широким рукавом.

Я не ела и не пила, просто наблюдала. Мой разум был холодным и ясным, как горный хрусталь. Я превратилась в живой радар, сканирующий пространство. Отмечала каждого гостя, каждое движение слуги, каждый взгляд, брошенный в сторону трона, где сидел молодой император, внешне спокойный и величественный.

Прошел час, два. Напряжение нарастало. Мои мышцы затекли от неподвижности, глаза начали болеть. Я видела, как «акробаты» под потолком, делая вид, что готовятся к выступлению, меняют позиции, как «музыканты» держат пальцы на струнах, готовые в любой момент сорвать их и выхватить оружие.

И тут я почувствовала аномалию. Это был один из послов западных земель. Полный, добродушного вида мужчина, который весь вечер громко смеялся и травил анекдоты. Но его смех был слишком громким, а его жесты — слишком широкими. И он почти не прикасался к вину, хотя постоянно подливал соседям. Он нервничал.

Я сфокусировала все свое внимание на нем. Мужчина что-то сказал своему соседу и, извинившись, встал. Он пошел не к выходу, а в сторону оркестра, якобы чтобы попросить музыкантов сыграть что-то особенное. Моя ментальная сила задрожала. Это было неправильно, нелогично.

Он подошел к арфистке. Это была миловидная девушка, сидевшая чуть поодаль от основной группы, наклонился к ней, что-то шепча на ухо и улыбаясь. И в этот момент я увидела, как его рука, та, что была скрыта от большинства гостей, скользнула к ее арфе. И изнутри, из полого корпуса инструмента, он вытащил крошечную, не больше пальца, трубочку. Духовое ружье, а в другой руке у него уже был зажат крошечный, оперенный дротик.

Все произошло за долю секунды. Никто ничего не заметил. Все смотрели на сцену, где как раз начиналось выступление акробатов. У меня не было времени, чтобы закричать. Не было времени на сигнал. Расстояние было слишком велико для моих игл, я могла промахнуться и попасть в кого-то из гостей.

Оставался только один, безумный, немыслимый вариант. Я вскочила на ноги, опрокинув столик. Раздался звон разбитой посуды. Все взгляды в этой части зала обратились ко мне.

— Отец! — Закричала я, глядя в противоположную от посла сторону, где сидел мой ошеломленный родитель. — Как вы смеете?! Как вы смеете так унижать меня перед всем двором?!

Я разыграла истерику, ту самую, которую все так ждали от «Алой Пиявки». Я изобразила ярость, обиду, безумие. Швырнула на пол свой веер, и топнула ногой. Мой крик, мое представление, стало той самой дымовой шашкой, которая была мне нужна. Всеобщее внимание, включая внимание императора и его личной охраны, было приковано ко мне.

А посол… он замер. Мужчина был профессионалом, его учили действовать незаметно, а я только что привлекла внимание всех собравшихся в этом зале. Он не мог стрелять, выстрел в такой момент мгновенно выдал бы его. Он на долю секунды растерялся, его рука с дротиком дрогнула.

Этой доли секунды мне хватило. Пока все смотрели на меня, я, скрытая за опрокинутым столом, метнула одну-единственную нефритовую шпильку из своих волос. Я целилась не в него, а в арфу.

Тяжелая, утяжеленная шпилька ударила точно по натянутым струнам. Раздался громкий, дребезжащий, абсолютно негармоничный звук. БАМ! Этот звук стал сигналом, для наших людей.

Двое «музыкантов», сидевших ближе всех, отбросили свои лютни, в их руках оказались арбалеты. Два коротких, почти беззвучных щелчка, два тонких болта вошли послу точно в шею и в сердце. Он рухнул на пол, так и не успев понять, что произошло.

Одновременно с этим двое «акробатов» спрыгнули с галереи прямо на арфистку, скручивая ее прежде, чем она успела издать хоть звук.

В зале наступила гробовая тишина, а потом разразился хаос. Женщины завизжали, мужчины вскочили, обнажая парадные мечи. Но «Черная стража» уже действовала. Они окружили императора живым щитом, в то время как другие, уже не скрываясь, блокировали все выходы.

Я стояла посреди этого бедлама, тяжело дыша. Моя роль была сыграна. Я подняла глаза и встретилась взглядом с Цзинь Вэем. Он стоял у подножия трона, рядом с императором, с обнаженным мечом в руке. Его лицо было бледным, но на нем не было ни страха, ни удивления. Он смотрел на меня, и в его взгляде было все. Шок от моего безумного поступка, восхищение моей дерзостью, и безграничное, ошеломляющее облегчение.

Хаос, подобно штормовой волне, схлынул так же быстро, как и начался, оставив после себя тишину, которая была оглушительнее самых громких криков. Тронный зал, еще минуту назад бывший средоточием блеска и веселья, превратился в застывшую картину катастрофы. Дамы в измятых шелках падали в обморок, мужчины сжимали в руках бесполезные парадные мечи, а слуги жались к стенам, боясь поднять глаза. Но это был уже не панический ужас. Это был благоговейный трепет перед силой, которая только что проявила себя.

«Черная стража» действовала с ледяной, почти нечеловеческой эффективностью. Ни одного лишнего движения, ни одного громкого слова. Они были повсюду — блокировали выходы, создавали живой щит вокруг трона, уносили тела убийц, накрыв их скатертями. Их молчаливое, отлаженное присутствие действовало на паникующую аристократию лучше любых успокоительных.

Я стояла у своего опрокинутого столика, все взгляды были прикованы ко мне. В них больше не было насмешки или презрения к «Алой Пиявке». В них был страх, недоумение и толика суеверного ужаса. Я только что устроила публичную истерику, опозорив своего отца, и этот мой, казалось бы, безумный поступок каким-то непостижимым образом спас жизнь императору. Никто ничего не понимал, и это было моим главным оружием. Я стала загадкой, а загадку не презирают. Ее боятся.

Мой отец смотрел на меня. Его лицо было белым как полотно. Гнев, который он испытывал из-за моего «позора», сменился шоком, а затем — медленным, пугающим осознанием. Он начал догадываться, что представление, которое я устроила, не было случайностью. Мужчина смотрел на меня как на незнакомку, как на змею, которую он сам пригрел на груди, не зная, ядовита она или нет.

Но меня интересовал лишь один взгляд. Взгляд генерала Цзинь Вэя. Он все еще стоял у трона, но его меч был уже в ножнах. Он отдал несколько тихих приказов своим офицерам, и порядок в зале начал медленно восстанавливаться. Затем он повернулся и посмотрел на меня. Наши взгляды встретились, и в этой безмолвной дуэли я увидела все. Благодарность, восхищение, и предупреждение.

Император, молодой Сын Неба, проявил удивительное самообладание, он не выказал ни тени страха. Мужчина поднялся со своего трона, и его голос прозвучал властно и спокойно.