Настя...

Стук в дверь был властным и ритмичным. Я, спотыкаясь об углы в полумраке коридора, побрела открывать. В голове вертелось: «Курьер, наконец-то».

Я распахнула дверь, уже приготовив дежурное «спасибо», но слова застряли в горле. На пороге, прислонившись к дверному косяку с таким видом, будто он владеет всем этим оплеванным подъездом, стоял Матвей. В руках — тяжелые пакеты.

— Ты?! — я отшатнулась, едва не запутавшись в собственных ногах. — А где... где курьер?

— Уволен за нерасторопность, — бросил он, бесцеремонно отодвигая меня плечом и проходя внутрь. — Ты собираешься весь день стоять с открытым ртом? В него может влететь муха, а судя по запаху в этом подъезде, она будет не самой чистой.

Он прошел на кухню, скинул пакеты на стол и, к моему полному онемению, начал закатывать рукава своей явно баснословно дорогой рубашки.

— Что ты делаешь? — выдохнула я, наблюдая, как он достает из пакета упаковку бекона и яйца.

— Готовлю завтрак. В бабушкином холодильнике надежды нет — там, скорее всего, зародилась новая цивилизация плесени, — он чиркнул зажигалкой, зажигая конфорку. — Садись, Настя. Нам нужно поговорить о твоем будущем.

Аромат поджаривающегося мяса заполнил крошечную кухню. Это было безумие. Матвей Котовский, человек, который в университете скорее всего не всегда соизволит поздороваться, жарил мне глазунью в хрущевке.

— Ну и? — он поставил передо мной тарелку и сел напротив, внимательно разглядывая мое побитое лицо. — Какой у нас великий план по твоему спасению? Помимо того, чтобы прятаться здесь до пенсии?

Я впилась зубами в тост, стараясь не смотреть ему в глаза.

— Я найду работу. В кофейне, в библиотеке... Плевать где ещё. По средам и по субботам у меня тренировки в бойцовском клубе «Black box», ещё и там будут подрабатывать.

Матвей издал короткий, издевательский смешок.

— Бойцовский клуб? Так вот кто тебе лицо разукрасил. У тебя жизнь на кону, Насть, а ты решила, помечтать о боксе?

— Матвей! — мой голос чуть повысился в полупустой квартире. — Только давай, без твоих нравоучений! Я со своей жизнью как-нибудь разберусь, без министерства не твоих собачьих дел. — я со стуком поставила чашку. — И что ты предлагаешь, умник?

— В понедельник ты возвращаешься в университет. И извиняешься перед ректором, а потом перед родителями Верещагина и Волковой.

Я замерла, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость.

— Что ты сказал? Извиниться? Перед этими? Ты в своем уме?!

— Послушай меня! — он подался вперед, его голос стал жестким. — Дэн не остановится. Он будет уничтожать тебя, морально, пока ты одна. Твой единственный шанс — находиться рядом со мной. На виду у всех. Под моей защитой. Ты должна вернуться туда и утереть им всем нос. Заставить их смотреть, как ты, «изгой», пьешь кофе за одним столом с элитой. Это лучшая месть.

— Нет! — я вскочила, опрокинув табурет. — Я не буду перед ними унижаться! Никогда! Убирайся отсюда со своими планами! Ты такой же, как они, Матвей! Хочешь сделать из меня свою ручную собачку, чтобы забавляться? Вали отсюда!

— Дура! — Матвей тоже вскочил, его глаза потемнели от гнева. — Ты сдохнешь в первой же подворотне со своими принципами! Я из-за тебя Дэну по морде заехал и к твоему сведению, я для половины универа теперь тоже изгой!

Он резко вылетел из квартиры, с грохотом захлопнув дверь. Я осталась стоять посреди кухни, тяжело дыша. В глазах щипало от непролитых слез. Тишина хрущевки навалилась на меня, став еще более зловещей.

Прошла минута. Я уже собиралась запереть замок, как дверь внезапно распахнулась снова. Матвей стоял на пороге, тяжело дыша, его волосы были растрепаны. Он смотрел на меня с какой-то яростной убежденностью.

— Этот план будет работать, Настя, — сказал он тихим, но вибрирующим от напряжения голосом. — Не потому, что я так хочу. А потому, что ты — единственная, кто может заставить Дэна и всех остальных по-настоящему страдать, захлёбываясь собственной желчью. И я не дам тебе слить этот шанс в унитаз из-за твоей гордости. В понедельник в восемь я буду ждать у подъезда. Будь готова.

Он развернулся и ушел, на этот раз окончательно, оставив меня одну с остывающим завтраком и гудящими мыслями.

Понедельник. Восемь утра. Воздух во дворе хрущевки был таким холодным и колючим, что каждый вдох отзывался резью в легких. Я стояла у облупившейся железной двери подъезда, вцепившись в лямки рюкзака так сильно, что костяшки пальцев побелели. На мне были дорогие шмотки, которые Матвей привез вчера. Они сидели идеально, но я чувствовала себя в них не собой, а манекеном, которого нарядили для участия в какой-то извращенной театральной постановке. Синяк на скуле, заботливо замазанный плотным слоем тонального крема, все равно пульсировал, напоминая о реальности.

«Я иду на собственную казнь», — эта мысль билась в голове в такт шагам редких прохожих.

В это время здесь обычно ходят угрюмые люди, спешащие на завод или в метро. И когда во двор, мягко шурша шинами по разбитому асфальту, заплыл угольно-черный матовый «Порш» время будто остановилось. Машина выглядела здесь как хищник, забредший в загон к овцам.

Стекло медленно опустилось. Матвей сидел за рулем, в темных очках, несмотря на пасмурное утро. Его лицо было непроницаемым, как гранит.

— Садись, — бросил он, даже не повернув головы. — Мы опаздываем на первый акт твоей «искупительной» драмы.

Я открыла тяжелую дверь и нырнула в салон, пахнущий кожей и терпким парфюмом. Внутри было тепло, но меня продолжало трясти мелкой дрожью.

— Передумать еще можно? — прошептала я, глядя на то, как мы выезжаем со двора, оставляя позади мою временную крепость.

— Можно, — Матвей плавно переключил передачу. — Можешь выйти прямо сейчас, дойти до ближайшего отдела кадров «Пятерочки» и ждать, когда Дэн найдёт тебя за углом. Выбирай: либо ты сегодня склонишь голову, чтобы завтра откусить им руки, либо ты останешься гордой, но очень недолговечной мишенью.

Я молчала. Город за окном проносился серыми полосами. Университет приближался неумолимо.

— Настя, — он впервые за утро посмотрел на меня. — Вспомни, что я говорил. Сегодня ты играешь роль жертвы, чтобы завтра стать охотником.

Матвей на мгновение накрыл мою ладонь своей. Его рука была горячей и удивительно спокойной.

— Утри им всем нос своей покорностью.

Машина затормозила перед главными воротами университета. Там уже толпились студенты. Я увидела знакомые лица, и мое сердце пропустило удар. Все взгляды тут же обратились к машине. Они ждали шоу. И я была обязана его предоставить.

Матвей....

За тонированным стеклом расстилался плац перед главным корпусом — сцена была готова, массовка в виде сотен студентов уже собралась, предвкушая шоу. Все ждали только одного: когда «изгнанница и дикарка» выйдет из машины Котовского.

Я потянулся к ручке двери, но краем глаза заметил, что Настя не шевелится. Она буквально вросла в пассажирское кресло. Её пальцы побелели, вцепившись в дверную ручку так, будто это был единственный обломок корабля посреди океана.

— Приехали, Настя. Пора на выход, — бросил я, стараясь сохранить привычный холодный тон.

Она не ответила. Её дыхание стало рваным, поверхностным. Она смотрела сквозь лобовое стекло на здание университета. Словно я привез её не на учебу, а в камеру смертников.

— Нет... — прошептала она. — Матвей, я не могу. Пожалуйста. Давай уедем. Я лучше в пятёрочке буду работать, чем каждый день видеть эти холёные рожи.

Я почувствовал укол раздражения. У меня был план. Четкий, выверенный план, который должен был вернуть ей лицо, а мне — рычаг давления на Дэна и выигрыш в споре. Но глядя на её бледный профиль и на то, как судорожно она сжимает эту чертову ручку, я понял: если я сейчас просто вытолкну её из машины, она взбесится окончательно. И тогда всё было зря.