«Через триста метров поверните направо», — бесстрастно произнес женский голос из телефона.

— Слышала?! — Матвей подозрительно посмотрел на смартфон. — Она сказала «направо»! А я хотел ехать прямо! Она что-то знает! Настя, а вдруг там пробка? Вдруг там ремонт дороги, о котором мы не знаем?

— Матвей, — Настя взяла его за подбородок и повернула голову к дороге. — Зеленый. Жми. Иначе я рожу прямо на это кожаное сиденье, и тебе придется делать «ремонт» еще и в машине.

Это подействовало лучше любого стимулятора. Они пролетели оставшиеся два квартала в режиме «Формулы-1», причем Матвей комментировал каждый свой маневр:

— Обходим грузовик... так, здесь притормозим, тут бабуля с пуделем... извините, мадам, у нас экстренный выпуск человека! Настя, держись, мы уже видим шпиль больницы! Почти прилетели!

Когда они с визгом тормозов подкатили к входу, Матвей выскочил из машины, забыв заглушить двигатель.

— Врача! Человека! Роды! — закричал он, подбегая к автоматическим дверям, которые открылись перед ним с невозмутимым спокойствием.

Настя медленно выбралась из машины, поправила платье и, улыбаясь сквозь очередную волну боли, прошептала:

— Ну всё, Матвей. Дальше я сама. А ты... ты просто не забудь закрыть машину. И вынь тапочек из кармана, он тебе не поможет.

— Где она?! Где моя девочка?! — вскрикнула мама Насти, едва не сбив с ног дежурную медсестру.

— Спокойно, Жанна, — отец Матвея тут же перехватила инициативу. — Настя в надежных руках, здесь лучшая клиника в городе. Матвей мне всё по телефону объяснил… правда, я половину не понял, потому что он кричал что-то про «дизайнерское мышление» и «арбузного человека».

— Матвей! — рассмеялась Лика, хватаясь за живот. — Почему ты в одном кроссовке? — она подозрительно посмотрела на его ноги.

— Да вы гляньте, у мажорика в кармане ещё и тапочек торчит, — подавил смешок «Танк».

— Смейтесь, смейтесь, крестные, — фыркнул Матвей. — я посмотрю как вы будете себя вести, когда вас это настигнет.

— А почему у тебя на руках родильная сумка, когда она должна быть у Насти… это что, фен? — Отец осторожно потрогал торчащую из сумки ручку. — Ты собрался сушить ребенка сразу после рождения?

Лика и Стахов захохотали на весь коридор.

— Это стратегический запас! — огрызнулся Матвей, нервно икая. — Там… там всё серьезно! Медсестра сказала, чтобы я шел посидеть на кушетке, иначе она вызовет санитаров для меня!

В этот момент из-за стойки регистрации вышла старшая медсестра — женщина таких габаритов и с таким выражением лица, что даже стены роддома, казалось, вытянулись по стойке «смирно».

— Так! — гаркнула она, и в холле мгновенно воцарилась тишина. — Группа захвата, отставить панику! Отец — сядьте.

— Мы просто волнуемся! — попыталась возразить Жанна, прижимая какой-то пакет к груди. — У нас там первое внучатко!

— У всех здесь первое, второе или десятое, — отрезала медсестра, но её глаза чуть смягчились. — Идите в зал ожидания. Как только будут новости, я выйду. И заберите у парня фен, он пугает других рожениц.

Дверь палаты приоткрылась с тихим, почти благовейным вздохом. Матвей замер на пороге, облаченный в казенный голубой халат, который был ему велик и почему-то застегнут на все пуговицы. На голове красовалась смешная шапочка, которую он натянул до самых бровей, напоминая то ли хирурга-недоучку, то ли очень испуганного гнома.

Настя лежала на кровати, бледная с растрепанными волосами, но когда она повернула голову к двери, на лице засияла улыбка.

— Пришел? — шепотом спросила она.

Голос был слабый, но в нем слышалась такая гордость, какой он не встречал ни у одного олимпийского чемпиона.

Матвей на негнущихся ногах подошел ближе. На изгибе руки Насти лежал маленький, плотно запеленутый сверток. Из свертка торчал крошечный розовый нос и две крохотные ладошки, сжатые в кулачки — так, будто человек уже готов был отстаивать свои права на эту жилплощадь.

— Офигеть... — только и смог выдать Матвей, присаживаясь на край кровати. — Он... он настоящий?

— Нет, Матвей, это скандинавский минимализм в 3D-формате, — слабо пошутила Настя. — Смотри, нос твой. А характер точно мой — три часа доказывал врачам, что выйдет только тогда, когда сам решит.

Матвей протянул руку. Его пальцы, еще недавно судорожно сжимавшие фен и ключи, теперь дрожали от страха. Он осторожно коснулся крошечного кулачка. И в этот момент «арбузный человечек» внезапно разжал ладонь и крепко ухватил Матвея за мизинец.

Этот маленький захват сработал как мощнейший электрический разряд.

В голове Матвея мгновенно пронеслось всё: девять месяцев, спор в универе, видео, больница, бабушкина квартира, их бесконечные разговоры по ночам... Всё это вдруг сложилось в одну четкую, ясную картинку. Он больше не был просто «Высокомерным мажором, который вляпался в историю».

«Я — папа», — пронеслось у него в голове. И это слово было весомее, чем любая фамилия или статус. Это было звание, которое невозможно аннулировать.

— Насть... — голос Матвея дрогнул. — Он такой маленький. Как мы вообще... ну... как мы с ним справимся? Я же даже обои ровно поклеить не смогу.

Настя накрыла его руку своей.

— Обои — это ерунда, Матвей. Мы построим для него целый мир. Настоящий, без дурацких видео и лживых друзей. Только мы, наши родные и близкие люди.

Матвей шмыгнул носом (совсем как тот маленький человек в пеленках) и осторожно наклонился, целуя Настю в лоб, а потом — едва касаясь губами пушистой макушки сына. В этот момент он понял, что готов построить не просто ремонт, а целую крепость. И если нужно будет — он научится и дышать собачкой, и клеить обои зубами, лишь бы этот крохотный кулачок никогда не отпускал его мизинец.