Лика театрально прижала руку ко лбу и закатила глаза так, что я увидел только белки.
— Господи, дай мне сил... Матвей, заткнись уже! Сейчас соседи точно вызовут либо ментов, либо сразу бригаду из дурки.
— Настя-а-а-а-а-а! Подари мне счастье.... Макаркина! Я тебя люблю, очень очень очень сильно.
— Да успокойся, Казанова подвальный! — тяжело вздохнула Лика, оттаскивая меня назад от двери. — Идём отсюда, пока за тобой неотложка не приехала, будет тебе потом такое счастье.
— Плевать на ментов и на дурку! — выкрикнул я, готовясь к новому удару. — Я отсюда ни в ногой.
— Если всё же приедет дурка. Я им подыграю! Скажу, что ты возомнил себя Наполеоном, который штурмует неприступную крепость «Макаркина». Тебе в смирительной рубашке будет очень удобно — как раз руки чесаться не будут!
— Пусть вызывают… везут куда хотят, мне без неё…
Щелк.
Звук открывающегося замка разрезал мой крик, как скальпель. Лика мгновенно замолчала, отпрянув в сторону. Я замер, едва не свалившись внутрь, вовремя упершись рукой в косяк.
Дверь медленно поползла внутрь.
На пороге стояла Настя. В какой-то старой растянутой футболке, бледная, с глазами, в которых застыла такая бесконечная, мертвая усталость, что я на секунду забыл, как дышать. Она не смотрела на Лику. Она смотрела прямо на меня — сверху вниз, хотя мы были одного роста.
— Ты весь дом разбудил! — её голос был тихим, сухим и ломким, как осенний лист. — Теперь ты доволен, Матвей?
Я открыл рот, чтобы сказать всё то, что кричал минуту назад, но слова застряли комом в горле. Весь мой пьяный кураж, весь этот дурацкий надрыв рассыпался в прах под её холодным, уничтожающим взглядом.
— Настя... я... — выдавил с трудом и замолчал.
— Что ты? — Настя произнесла это так тихо и холодно, что воздух в подъезде, казалось, превратился в иней. — Ты орал как потерпевший. Продолжай, Матвей.
Глава 27
Настя...
Я смотрела на него, и внутри всё переворачивалось от острой, физической брезгливости. Тот Матвей, которого я, как мне казалось, полюбила — уверенный, остроумный, яркий — рассыпался на куски прямо здесь, на моем пороге. Он пытался что-то сказать, шевелил губами, но оттуда вылетало лишь нечленораздельное мычание.
Я перевела взгляд на Лику. Она стояла рядом с видом стороннего наблюдателя, и эта её извечная полуулыбка бесила меня не меньше, чем состояние Матвея.
— Лика, сделай одолжение, — мой голос прозвучал как удар хлыста. — Скажи своему любовнику из песочницы, чтобы он проваливал отсюда. Прямо сейчас. Я терпеть не могу пьяных. А пьяных лжецов, которые даже на «покаяние» приходят с группой поддержки, — вдвойне.
Она лишь усмехнулась, ничуть не задетая моим тоном. Прислонилась к косяку с видом человека, который смотрит скучную пьесу.
— Ой, Насть, да я-то что? Я честно пыталась отговорить этого «Казанова» от визита в таком состоянии. Говорила: «Матвей, ты сейчас напоминаешь не героя-любовника, а жертву дегустации», но он же упрямый, как ослина. Видишь, как прет?
— На-а-асть... — Матвей вдруг качнулся ко мне, обдав волной коньячного пара. У него хватило наглости попытаться взять меня за руку, но я отшатнулась, как от прокаженного.
— Как у тебя вообще совести хватило? — прошипела я, чувствуя, как слезы обиды закипают в глазах. — Прийти сюда пьяным в хлам, да еще и с ней?! Ты что, без неё даже извиниться не можешь? Тебе зрители нужны для твоего цирка?
Матвей вдруг резко вскинул голову. Его глаза, красные и мутные, на мгновение сверкнули настоящей, неприкрытой злостью.
— П-посмотрите на неё... Святая Настасья! Ты... ты вообще понимаешь, что это ТЫ во всём виновата?! Если бы ты... ты не появилась в моей жизни со своей правильностью... я бы никогда не пошел на этот чертов спор! Я жил... Так как... Как... Хотел! А из-з-за тебя я вляпался в эт-т-то дерьмо по самые уши!
— Котовский, ты сейчас реально, получишь по морде от неё, за то что, обвиняешь Настю во всех своих грехах,— Лика схватила его за локоть, оттаскивая от двери. — Идём отсюда, не нарывайся на ещё больше негатива с её стороны, она не хочет тебя видеть.
Я замерла, ошеломленная такой наглостью. Он обвинял МЕНЯ в своей тупости?
— Чего ты сказал?! — я почти закричала, чувствуя, как слезы обиды обжигают глаза. — Моя вина?! Матвей, до твоего появления моя жизнь была идеальной. Она была в тысячу раз лучше, понятнее и чище без тебя! Ты пришел и превратил всё в балаган, в цирк, где я стала главной дурой на твоей арене! Верни мне моё время, когда я тебя не знала, и проваливай к херам!
Лика, стоявшая в стороне, вдруг коротко и сухо усмехнулась, глядя на наш эмоциональный взрыв.
— Насть... П-прос-сти... — Матвей вдруг сменил гнев на милость, его лицо исказилось от какой-то мучительной нежности. Он качнулся ко мне. — Я ж л-люблю... Тебя... Послу-у-ушай... я... я же се-ерьезно... Выходи... выходи за ме-еня... Стань моей... ж-женой...
Слова выходили у него какими-то ломаными, грязными. Предложение руки и сердца вперемешку с перегаром, окончательно вывели меня из себя.
— Ты сам себя слышишь?! — я почти выкрикнула это ему в лицо, чувствуя, как к горлу подступает комок ярости. — Ты лжец, Матвей! До мозга костей! Ты сейчас стоишь здесь, не в силах связать двух слов, и предлагаешь мне замуж? Тебя самого от себя не воротит? Ты уже сам не знаешь, чего хочешь — то ли каяться, то ли дальше играть!
— Я... я зн-наю... — он попытался сделать шаг вперед, видимо, собираясь меня обнять или рухнуть к ногам, но координация окончательно его предала.
Бетонное притяжение внезапно стало для него непреодолимой силой. Его повело в сторону, ноги подогнулись, и он начал медленно, как подкошенное дерево, заваливаться на пол.
— Оп-па! Центр тяжести покинул чат! — Лика молниеносно нырнула под его руку, подхватывая эту тушу. — Насть, ну серьезно, помоги, а то я его тут на лестнице уроню, и он все ступеньки пересчитает. — Лика посмотрела на меня уже без сарказма, с явной мольбой. — Он, конечно, жених завидный, но весит сейчас как мамонт в депрессии!
Я тяжело вздохнула. Моё влюбленное сердце в это «чудо», предательски сжалось — несмотря на всю ненависть, видеть его таким было больно. Глупые, невыжженные чувства всё еще жили где-то глубоко. Я подхватила его с другой стороны, и мы затащили это мычащее тело в квартиру.
Матвея «развезло» окончательно. Лика, умудряясь удерживать его, другой рукой ловко перехватила бутылку коньяка, которую он чуть не выронил.
— Фух, коньяк спасла! Бутылка цела — это добрый знак, — хохотнула она, когда мы оказались в зале. Она кивнула на диван. — Давай его туда, на мягкое. Пусть впадает в анабиоз.
Мы дотащили его до дивана и буквально сбросили на мягкую поверхность. Но Матвей, почувствовав опору, вдруг начал упрямо сползать вниз, на ковер.
— М-мое место... на полу... — пробормотал он. — Я... я на полу... я не достоин дивана... Настя... я здесь... честнее... Мне тут... Самое место...
Он окончательно рухнул на ковер, свернувшись калачиком. Я молча пошла к шкафу, достала подушку и, опустившись на колени рядом, приподняла его тяжелую, горячую голову и положила её на подушку.
Лика стояла у дивана, не сводя с меня глаз. Она покрутила в руках бутылку, посмотрела на Матвея, а потом на меня.
— Нам есть о чем поговорить, Насть, — тихо, без прежнего стеба, сказала она.
— Я не пью, — отрезала я, поднимаясь на ноги. — И нам с тобой разговаривать не о чем. Уходи. Ты сделала свою работу — доставила его по адресу. На этом всё.
— Ой, не строй из себя святую, — Лика с сарказмом фыркнула и, абсолютно игнорируя мои слова, по-хозяйски пошла на кухню.
Я слышала, как она открыла шкафчик, достала две кружки и с характерным звуком разлила остатки коньяка. Когда я вошла на кухню, то замерла в дверях. Лика уже уселась на стул, расставив на столе две обычные керамические кружки, и с невозмутимым видом кивнула на стул:
