— Прости, пап...

— «Прости» не мне нужно говорить, — отец сел на край кровати, и его голос внезапно смягчился. — Послушай меня. Если ты действительно влюбился в Настю, тебе нужно было набраться смелости и сказать об этом прямо. В первую очередь — мне. Чтобы мы с Жанной не сидели и не гадали, что за искры летают между нашими детьми. Я ведь не слепой, Матвей. Я понял, что она тебе небезразлична, еще тогда, когда ты в первый раз полез в драку с Дэном в университете. Я тоже был молодым и знаю: когда мужчина влюблен, он совершает поступки, не поддающиеся никакой логике.

Отец на секунду усмехнулся, и в этой усмешке промелькнула тень прежнего тепла.

— Жанна рассказывала мне про тот розовый фартук, в котором она тебя застукала. И про ваш нелепый «совместный проект», который вы так старательно выдумывали. Зачем был нужен этот цирк? Зачем было плести эту чушь и портить нервы девочке, которая сейчас места себе не находит, которая за эти две недели выплакала все глаза под дверью этой реанимации?

Я смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Осознание того, как сильно я подвел всех — и отца, и Жанну, и, самое главное, Настю — жгло изнутри сильнее любой физической раны.

— Прости, пап... У тебя действительно непутевый сын, — прошептал я.

Отец замолчал, его ладонь накрыла мою руку и крепко сжала её.

— Глупости не говори, — его голос внезапно смягчился, в нем больше не было стали, только бесконечная отцовская любовь. — Сын у меня хороший. Раз из-за девушки неоднократно в драку лез и в кому впал — значит, сердце у тебя на месте. Но можно же было обойтись без всего этого геройства? Ты всем нам так нервы потрепал, Матвей...

Дверь палаты распахнулась с таким грохотом, будто её вынесли тараном. Я едва успел сфокусировать взгляд, как в комнату вихрем влетела Настя. Она не шла — она неслась, сметая на своём пути тишину больничного покоя. Её лицо было заплаканным, волосы растрепались, но для меня она в ту секунду была прекраснее всего, что я когда-либо видел.

Она не произнесла ни слова, просто рухнула на край моей кровати и впилась в мои губы в отчаянном, почти болезненном поцелуе. Её руки, холодные и дрожащие, крепко обхватили моё лицо, словно она пыталась убедиться, что я не галлюцинация.

— Котовский.... — выдохнула она мне прямо в губы, когда на секунду отстранилась, чтобы глотнуть воздуха. — Матвей! Я чуть с ума не сошла... Эти дни... я думала, я просто умру, если ты не откроешь глаза. Не смей, слышишь? Никогда больше не смей так со мной поступать!

Я почувствовал, как ком подкатил к горлу. Смотреть на неё и видеть эти слёзы, понимая, что я сам всему причина — это разрывало меня изнутри.

— Настя, прости… — повторял я, задыхаясь. — Прости за всё. За тот первый день, когда я ворвался в твою жизнь как ураган. За каждую твою слезу, за каждый страх, за этот ад, в который я тебя окунул с головой. Прости меня, родная…

Она прижалась лбом к моему лбу, её дыхание обжигало.

— Только попробуй ещё раз оставить меня одну, — прошептала она, почти касаясь моих губ. — Мне плевать на всё остальное. Просто будь рядом.

В этот момент в палату влетела запыхавшаяся Жанна. Она остановилась, увидела нас, и выдохнула так, будто с плеч свалилась гора.

— Ну наконец-то, вернулся, — сказала она с дрожью в голосе. — Матвей, ты хоть понимаешь, что ты с ней сделал? Она же за эти две недели почти ничего не ела. Только сидела здесь под дверью и ждала. Мы её силой домой уводили.

Отец, который до этого молча наблюдал за нашей сценой, вдруг тепло и странно улыбнулся.

— Чуть не забыл, — сказал он, залезая в карман пиджака. — Кажется, эта вещь должна быть у тебя, сын.

Он протянул мне руку, и на его ладони лежало то самое нелепое, потемневшее кольцо из проволоки. Жанна ахнула, поняв, что происходит. Я крепко сжал руку Насти, чувствуя, как пальцы всё еще подрагивают. Собрав все силы, я посмотрел сначала на Жанну, а потом вернул взгляд к Насте.

— Насть... — надел кольцо ей на палец. — Я знаю, что наломал дров. И что я тот ещё тип, который не заслуживает прощения... Но если бы дала мне последний шанс... Ты выйдешь за меня?

Настя замерла. Она посмотрела на свои пальцы, на это кольцо, а потом снова на меня. Её губы дрогнули в улыбке, и она часто-часто закивала.

— Я тебя уже говорила, да! Скажу ещё раз, я согласна.

В палате раздался искренний, облегченный смех родителей. Отец похлопал меня по ноге, а Жанна, смеясь сквозь слезы, обняла его. В этот момент дверь снова открылась, и на пороге появилась медсестра с суровым видом.

— Так, что за шум? Больному нужен покой, а вы тут митинг устроили. Живо все на выход!

Она начала выпроваживать родителей, но потом её взгляд упал на Настю, которая всё еще сидела на моей кровати, трогая кольцо из проволоки и сияя от счастья. Медсестра на секунду смягчилась, улыбнулась и кивнула ей:

— А девушка... девушка с кольцом может остаться. Но только тихо!

Матвей...

Родители вышли, и дверь мягко щёлкнула. В палате стало тихо, только аппарат рядом со мной мерно пикал, напоминая, что я всё ещё в больнице, а не в каком-то странном сне.

Настя осторожно легла на край койки, не выпуская моей ладони. Её пальцы были тёплыми, чуть влажными — она волновалась. Я смотрел на неё и не мог насмотреться: волосы рассыпавшиеся по плечам, лёгкая улыбка, которая никак не могла скрыть лёгкую дрожь в губах. Она что-то задумала.

— Матвей, — тихо сказала она, и в голосе её звучала какая-то особая нежность. — Я хочу тебе кое-что сказать… Только ты не волнуйся, ладно?

— Я уже волнуюсь, — честно признался я. — Ты так серьёзна, что мне страшно.

Она тихо рассмеялась, но в глазах блеснули слёзы. Настя взяла мою руку и медленно, очень бережно, положила её себе на живот. Я замер. Под моей ладонью — мягкость ткани её лёгкого платья, и… что-то ещё? Какое-то особенное тепло?

— Насть… — голос мой сел. — Ты что… это… ты намекаешь, что у тебя просто живот болит? Или… — я запнулся, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле. — Или ты хочешь сказать, что мы… ну… что там завёлся маленький хулиган? Я ничего не путаю?

Я замер. Слова не складывались в голове. Беременна? Как? Когда? Мы же… мы же только недавно… Мы ведь даже не планировали! Я моргнул раз, другой, потом посмотрел на её живот, потом снова ей в глаза, и выдал видимо от шока:

— Слушай… а это точно от меня? Может, ты просто… ну, арбуза переела?

Настя сначала округлила глаза, а потом расхохоталась — звонко, искренне, так, что даже медсестра за дверью, наверное, улыбнулась.

— Матвей! — сквозь смех проговорила она, утирая слёзы. — Ты серьёзно? “Арбуза переела”? Я, по-твоему, арбузного ребёнка жду?

— Ну а что я должен думать?! — возмутился я, но в груди уже разливалось что-то тёплое и огромное. — Ты кладёшь мою руку себе на живот, смотришь на меня как на героя любовного романа, хотя прошу заметить, я таким не являюсь в свете последних событий. Я тут только из комы вышел, у меня мозг не успевает обрабатывать! — я перевёл взгляд на её живот, который теперь казался мне самым важным местом на земле. — Настя… Ты серьёзно? Там правда… наш?

— Наш, Матвей, — прошептала она, и в её глазах блеснули слёзы. — Наш маленький. Твой и мой.

— Насть… — выдохнул я. — Ты… ты даже не представляешь… ты взяла и подарила мне новую жизнь. Самую лучшую. С нашим малышом. Привет, малыш, — снова положил руку ей на живот, теперь уже осознанно, — Это твой папа. Я, конечно, ещё тот фрукт, но обещаю: буду самым лучшим папкой на свете. Даже если придётся учиться менять подгузники и читать сказки про колобка сто раз подряд.

— Ну вот, теперь я точно знаю, что ты в порядке. Раз уже шутишь и обещаешь стать лучшим папой.

Настя рассмеялась сквозь слёзы и аккуратно прилегла рядом, прижавшись ко мне крепче. За окном уже стемнело, а в палате было тепло и светло. Теперь уже не от ламп — от нас.