— Сядь, Настя. Пожалуйста.

Я села, продолжая недовольно и настороженно сверлить её взглядом.

Лика сделала глоток, поморщилась и посмотрела на меня в упор.

— Знаешь, Насть, ты можешь презирать меня сколько угодно, — начала она, крутя кружку в пальцах. — Можешь считать меня его подстилкой, сообщницей, кем хочешь. — она снова сделала глоток коньяка. — Но этот придурок, который сейчас пускает слюни на твоем ковре, он от тебя без ума...

— Я ему сочувствую, — прыснула ей в почти злобно в ответ, не дав ей договорить. — но этот придурок заврался!

— Слушай, Насть, ты на него из-за меня злишься... Я наверное тоже злилась, если бы узнала такое о своём парне. Да, мы переспали на выпускном. Было дело, и мы решили об этом забыть. Но, черт возьми, это было еще ДО твоего появления! Задолго до. Теперь я для него — просто старый друг. Эмоциональный, который сначала говорит, а потом думает. Да, я ляпнула тогда лишнего, да, я люблю его подразнить и по бесить, но между нами сейчас ничего нет. И не было, когда он встретил тебя.

Я молчала, переваривая её слова. Моё сердце вело себя как предатель. Оно предательски сжималось и разливалось теплом каждый раз, когда из комнаты доносилось тяжелое сопение Матвея.

Лика, заметив мой отсутствующий взгляд, легонько стукнула своей кружкой о мою.

— Знаешь, Насть, — она криво усмехнулась, — я знаю этого балбеса с тех пор, как мы в песочнице куличики из грязи строили. И я тебе клянусь: я никогда не видела его в таком... хм... живописном состоянии. И я сейчас не про перегар.

— Ты про то, что он обвинил меня в своей тупости? — горько спросила я.

— Нет, я про то, что он из-за девчонки впервые в жизни превратился в алкаша. Сколько его помню, Матвей всегда был как скала — самовлюбленная, лощеная скала. Он ни одну из своих бывших не любил, они для него были как аксессуары к часам. А тут... Насть, он же в тебя влюблен, как сурикат в палящее солнце — стоит на задних лапках, щурится и ждет, когда его либо согреют, либо испепелят.

Я невольно фыркнула, представив Матвея в роли суриката.

— Если бы у меня был хоть один шанс на такую настоящую любовь, — Лика вдруг стала серьезной, и в её голосе проскользнула непривычная грусть, — я бы вцепилась в него зубами. Счастье — штука редкая, Насть. Особенно когда оно такое... искреннее, хоть и нелепое.

— Но это всё так сложно... — я покачала гововой. — Наши родители живут вместе, этот «братско-сестринский» статус... Ещё его спор...

— Ой, да брось! — Лика махнула рукой, чуть не расплескав коньяк. — Ваши предки не женаты, штампов нет, общей крови — ноль. По сути, между вами столько же родства, сколько между мной и королевой Британии. Вы смело можете быть вместе, рожать детей и троллить своих родителей до конца дней. Никаких юридических или биологических преград, только тараканы в твоей голове. А спор... Да, Котовский уже на него забил, раз пьяный валяется на твоём коврике и просит прощения стоя на коленях.

Она сделала паузу и кивнула в сторону зала.

— Хотя, признаю, сейчас он выглядит не как герой твоего романа, а как пожеванный енот с помойки, который пытается или пытался украсть арбуз.

Я представила эту картину: Матвей-енот и торжествующий арбуз. В груди что-то лопнуло — напряжение, которое я держала в себе последние часы, вдруг вырвалось наружу коротким, истерическим смешком.

— Пожеванный енот? — переспросила я, чувствуя, как на глазах наворачиваются слезы, но уже от смеха.

— Именно! — Лика подхватила мой смех. — Такой, знаешь, очень гордый, влюблённый, но абсолютно дезориентированный енот.

Лика допила остатки коньяка одним резким глотком, поморщилась и с характерным стуком поставила кружку на стол. Она поднялась, поправила свою кожаную куртку и бросила взгляд на часы. Три часа ночи. Самое время для финальных аккордов и похмельных откровений.

— Ну всё, Настасья, сеанс бесплатной психотерапии и экзорцизма окончен, — она усмехнулась, и в этой усмешке уже не было прежнего яда, скорее какая-то усталая солидарность. — Я поехала. Моё такси уже, наверное, трижды прокляло этот адрес.

Лика остановилась у двери, уже взявшись за ручку, и обернулась.

— Я знаю, ты сейчас хочешь его придушить. И имеешь на это полное право. Но... завтра, когда этот пожеванный жизнью енот протрезвеет и его голова перестанет напоминать гудящий колокол, просто дай ему шанс. — тихо сказала она. — Один нормальный шанс всё объяснить. Без воплей, без бутылок и без моих дурацких комментариев.

Я промолчала, опустив глаза. Моё сердце, этот неисправимый романтик-самоубийца, уже согласно закивало, хотя разум всё еще пытался строить баррикады.

— Он действительно тебя любит, — добавила Лика, уже открывая дверь. — Так по-идиотски, как умеет только он. А любовь... она же как редкий покемон: если упустишь, второго такого не встретишь. Всё, я исчезаю. Удачи тебе с этим стихийным бедствием. Ой, чуть не забыла, — она полезла в карман и достала из него ключи от машины Матвей. — ключи от его тачки, будь она проклята.

Дверь тихо щелкнула, закрываясь. Я осталась в тишине, нарушаемой только мерным тиканьем часов и тяжелым дыханием Матвея на полу.

Я подошла к дивану и присела на корточки рядом с ним и накрыла его одеялом.

Моя рука сама потянулась к его волосам. Я едва коснулась его прядей, и он что-то неразборчиво промычал во сне, чуть повернув голову к моей ладони. В груди снова потеплело.

«Енот, свалился на мою голову», — подумала я и впервые за эти бесконечные три дня улыбнулась по-настоящему.

Настя...

Солнечный луч беспардонно ворвался в небольшой зал, вонзаясь в лицо Матвея острой золотой иглой. Я стояла около проёма и наблюдала, как он медленно, со стоном, начинает возвращаться в этот мир. Его ресницы дрогнули, он зажмурился еще сильнее, а потом всё же приоткрыл один глаз.

Мир для него явно состоял из боли и тошнотворного вращения. Матвей попытался сфокусировать взгляд на мне, и в его глазах отразилась целая гамма чувств: от дикого испуга до щемящего стыда. Подошла к нему и протянула стакан прохладной воды и две белые таблетки анальгина.

— Пей, страдальческий енот, — коротко бросила я. Мой голос звучал ровно, без вчерашней истерики, но и без лишней нежности.

Он трясущимися руками перехватил стакан. Послышался стук стекла о зубы — его так колотило, что он едва не разлил воду на плед. Выпив всё до последней капли, он откинулся на подушку и прикрыл глаза, тяжело дыша.

— Который час? — прохрипел он. Его голос напоминал звук треснувшего сухого дерева. — И почему я вдруг стал енотом?

— Время половина десятого. Лика уехала ночью и обозвала тебя пожёванным помойным енотом.

При упоминании Лики он вздрогнул. Видимо, вчерашние обрывки воспоминаний начали всплывать в его гудящей голове: его крики, обвинения в мой адрес, позорное падение... и то невнятное предложение руки и сердца, которое больше походило на бред умирающего.

— Насть... — он наконец открыл оба глаза и посмотрел на меня. В этом взгляде уже не было того лощеного игрока. На меня смотрел тот самый «пожеванный енот», о котором говорила Лика. — Я... я вчера наплёл лишнего. Про то, что ты виновата... Это не так. Я просто... я просто трус и лгун, который не знал, как признать, что проиграл ещё до того, как согласился на этот спор.

Я картинно закатила глаза, скрестив руки на груди.

— Матвей, если ты действительно хочешь меня «завоевать», а не просто продолжать этот балаган, тебе нужно сначала разобраться в себе. Кто ты без вечного желания кому-то что-то доказать.

Я запустила руку в карман своего домашнего кардигана, нащупала холодный металл и резким движением бросила ему на колени ключи. Брелок с эмблемой Порше негромко звякнул, ударившись о его джинсы.