— Насть, ну хватит. Ты скоро в обои впитаешься, — Лика ворвалась в мою комнату, как порыв свежего ветра, и резко раздернула тяжелые шторы. Солнечный свет больно ударил по глазам.

— Лик, закрой... У меня голова раскалывается.

— Нет уж! Собирайся, мы идем гулять. Хотя бы до парка и обратно. Тебе нужен кислород, а не этот склеп.

— У меня нет настроения, Лик. Вообще.

— А при чем тут настроение? — Лика села на край кровати и серьезно посмотрела на меня. — Знаешь, Матвею бы это очень не понравилось. Если он очнется и увидит тебя такой — бледной, худой и с гнездом на голове — он решит, что попал в фильм ужасов и сразу обратно в кому уйдет. Ты хочешь его напугать?

Я слабо усмехнулась. Лика умела подбирать слова, которые били точно в цель.

— Вот, уже лучше! — подмигнула она. — Пошли, там тетя Жанна и Борис Игоревич нас уже к столу ждут.

В столовой пахло домашним уютом — мама приготовила свой фирменный пирог с рыбой и запекла овощи. Запах еды, который раньше казался аппетитным, теперь вызывал лишь глухое раздражение и спазмы в горле.

— Поешь, Настя, — мама мягко, но настойчиво пододвинула ко мне тарелку и села рядом. — Если ты свалишься с истощением, Матвею это не поможет. Он не поправится от того, что ты устраиваешь голодовку. Съешь хоть немного.

— Блин, тетя Жанна! — Лика уже вовсю орудовала вилкой. — Это не пирог, это произведение искусства! Насть, ты просто обязана это попробовать, иначе я съем твою порцию и лопну прямо здесь!

Борис Игоревич, сидевший во главе стола и медленно мешавший уже давно остывший кофе, поднял на меня взгляд. В его глазах, обычно стальных и жестких, сейчас плескалась тихая, но мудрая печаль.

— Твоя мама права, — его голос звучал глухо, но уверенно. — Знаешь, в моем бизнесе есть правило: если система дает сбой, остальные узлы должны работать с двойной мощностью, чтобы вытянуть её. Сейчас Матвей — это тот самый узел, который временно отключен. Мы все — его резервное питание. Если мы перегорим, ему не к чему будет возвращаться.

Я кивнула, чувствуя ком в горле. Ради них, ради этой хрупкой надежды я заставила себя проглотить несколько кусочков. Лика что-то щебетала, мама улыбалась одними губами... И вдруг мир вокруг меня поплыл. Запах рыбы, который минуту назад казался терпимым, внезапно стал невыносимым, острым, как лезвие.

— Простите... — выдавила я, бросая вилку.

Я едва успела добежать до ванной. Когда я, пошатываясь, вышла в коридор, вытирая лицо холодным полотенцем, мама уже стояла там. Она не выглядела удивленной — скорее, очень сосредоточенной.

— Настя, — она преградила мне путь. — Скажи мне честно: ты была у врача?

— Мам, о чем ты? — я попыталась сделать удивленное лицо, но голос подвел. — Это просто нервы, стресс. Две недели на износе... Организм не железный. Попью успокоительных, и всё пройдет.

— Настя, не надо, — мама взяла меня за руки. — Я твоя мать и тоже была беременна тобой, я помню это состояние. Это не «нервы», это токсикоз. И то, как ты изменилась... Твои глаза, твои привычки. Ты ведь знаешь, да?

Я замолчала, прислонившись к стене, скрывать это дальше уже не было смысла. Просто медленно кивнула, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам.

— Иди сюда, — мама сквозь слёзы улыбнулась и расцеловала меня. — почему ты опять со мной не разговариваешь? Горе ты моё любимое, идём в столовую.

Лика и Борис Игоревич замолчали, глядя на нас м вопросом в глазах. Мама улыбаясь подошла к Борису и положила руку ему на плечо.

— Боря... — тихо сказала она. — Я тебя поздравляю. Кажется, несмотря на весь этот мрак, мы станем бабушкой и дедушкой.

Наступила тишина. Такая звонкая, что я слышала собственное сердце. Борис Игоревич замер. Его стакан с водой замер на полпути к столу. Он медленно поднялся, и я увидела, как его лицо начало меняться. В его глазах вспыхнул такой свет, какого я не видела никогда. Это была не просто радость — это была жизнь, вернувшаяся в него в одно мгновение.

— Что? — выдохнул он. Он посмотрел на мой живот, потом мне в глаза. — Настя? Это правда?

Я кивнула, всхлипывая. Он подошел ко мне в два шага и крепко, но удивительно нежно обнял, прижимая к своей широкой груди. Я почувствовала, как его плечи мелко дрожат.

— Это же... — прошептал он. — Спасибо, спасибо за эту новость. Теперь у него просто нет выбора. Он вернется. Слышишь? Он обязан вернуться ради этого маленького человечка. Если потребуется я Матвея с того света за шиворот вытащу!

Он отстранился, его голос снова стал звонким и командным, но в нем была небывалая энергия:

— Так! Никаких больше голодовок. Настя, завтра же я организую запись в лучшую частную клинику к моему знакомому академику. Ты встанешь на самый лучший учет. Питание, витамины — я всё организую!

— А-А-А-А-А! — вдруг раздался оглушительный визг.

Лика подпрыгнула со стула так, что он отлетел в сторону. Она бросилась ко мне, чуть не сбив с ног.

— Так, Макаркина, предупреждаю, если я не стану крёстной матерью, я вас с Котовским покусаю! Я уже вижу, как мы будем выбирать коляску! Она будет самой крутой, на литых дисках, клянусь! Настя, я самая счастливая подруга в мире! Мы купим самые крошечные кеды, которые только существуют!

Лика носилась по столовой, визжа и обнимая всех подряд. И впервые за две недели в этом доме пахло не тишиной и лекарствами, а счастьем.

________________

Спустя несколько часов Борис Игоревич ехал в машине. За окном проносился город, залитый вечерними огнями. Он смотрел на дорогу, и впервые за долгое время в его голове были не планы мести или судебные иски, а мысли о детской кроватке и о том, как он будет учить внука или внучку играть в шахматы.

Вдруг его телефон забрил в кармане. Звонок из больницы. Борис мгновенно посерьезнел, сердце забилось в горле.

— Слушаю!

— Борис Игоревич? — голос дежурного врача звучал взволнованно. — Срочно приезжайте, произошло чудо. Только что... Матвей пришел в сознание. Он еще очень слаб, но он открыл глаза и попытался заговорить.

Борис Игоревич ничего не ответил. Он просто закрыл глаза, и по его щеке скатилась одинокая слеза.

— Разворачивайся! — хрипло крикнул он водителю. — В больницу! Лети, мать твою! Он вернулся!

Матвей...

Темнота отступала неохотно, словно тяжелый занавес, который кто-то медленно раздвигал в моей голове. Сначала я почувствовал только боль — она пульсировала в висках, отдаваясь в затылке каждым ударом сердца. Потом в сознание ворвался писк медицинских приборов, ставший моим единственным ориентиром в этом вакууме.

Моей первой мыслью была она. Настя. Мысль о ней пронзила меня острее любой иглы. Где она? Что с ней? Знает ли она, что я здесь?

— С возвращением, боец, — услышал я голос отца. Он звучал так, будто он не спал вечность — хрипло, надтреснуто, но в нем была такая сила, за которую я тут же ухватился, как за спасательный трос.

Я с трудом разлепил веки. Белый потолок, яркий свет, очертания капельницы и монитора.

— Пап.. — выдохнул я. Горло саднило, голос был чужим, надтреснутым. — Где Настя?

Отец тяжело вздохнул и потер лицо ладонями. Вместо того чтобы броситься обнимать меня, он посмотрел на меня своим фирменным жестким взглядом.

— Настя дома, Матвей. Она в порядке. Чего не скажешь о твоем рассудке, — он посмотрел на меня своим пронзительным взглядом. — Ты совсем рехнулся? Устроить спор на девушку... настоящие мужчины так не поступают, Матвей.

Я попытался возразить, но отец поднял руку, останавливая меня.

— Молчи, тебе сейчас противопоказано говорить, а я ещё не закончил. Где только были твои мозги, когда ты подписывал этот приговор собственным отношениям? Ты превратил чувства в азартную игру, разве так можно делать?!

Я замер, оглушенный его словами.

— Откуда... откуда ты узнал? — прохрипел я.

— Лика всё рассказала, — отец встал и подошел ближе, нависая над кроватью как грозовая туча. — Я всё знаю: про твой спор, про драку с Марком и Дэном, про то видео в университетском чате. Чат заблокирован, видео удалено. Мои люди позаботились, чтобы эта грязь исчезла, но осадок... сам понимаешь останется ещё надолго.