— Ключи от твоей машины, надеюсь,

ты помнишь, где её оставил?!

Матвей замер. Он смотрел на эти ключи так, будто увидел инопланетный артефакт.

— Ты права, — сказал он, и его голос больше не дрожал. Он резко сел, игнорируя, как, должно быть, взорвалась болью его голова. — Я знаю, чего хочу. Я хочу, чтобы мы поженились и жили вместе, счастливо, воспитывая кучу детей.

— Какая свадьба, Матвей. Какая куча детей. Ты вчера с дуба рухнул?

Я на секунду лишилась дара речи. Мой мозг просто отказался обрабатывать эту информацию.

— Может быть, потому что я так сильно по тебе соскучился за эти дни. И я скажу об этом отцу. И твоей матери. Мне плевать, что они подумают и как на это отреагирует.

— Замуж? — наконец выдавила я, возвращая себе привычную колкость. — Ты, должно быть, еще не протрезвел. Матвей, я в ближайшие лет восемь вообще замуж не собираюсь. У меня в планах карьера, путешествия и, возможно, куплю себе огромный кактус. Так что закатай губу обратно.

Матвей вдруг коротко усмехнулся — той самой своей дерзкой улыбкой, от которой у меня всегда мурашки по коже.

— Восемь лет? — он прищурился. — Ну что ж, я всегда был терпеливым, если мне это нужно. Считай, что я начал обратный отсчет. Но предупреждаю: я буду очень настырным кактусом в твоей жизни.

Он поднялся на ноги — всё еще немного пошатываясь, но уже твердо. Матвей подошел ко мне вплотную. Прежде чем я успела что-то сказать, он обхватил моё лицо руками. Его ладони были горячими, а пальцы нежно, почти благоговейно погладили мои скулы. Он наклонился, и я почувствовала его дыхание на своих губах.

— Но сперва... сперва я должен кое-что закончить. Я должен вернуть себе право смотреть тебе в глаза, Насть.

— Матвей, — выдохнула я, теряясь в глубине его потемневших глаз.

— Я скоро вернусь. Жди меня, — прошептал он прямо в мои губы.

Котовский поцеловал меня. Это не был поцелуй пьяного или отчаявшегося человека. Это был мягкий, глубокий и бесконечно нежный поцелуй, пахнущий обещанием новой жизни. Я почувствовала, как по телу прошла теплая волна, а все мои обиды на мгновение растворились в этой нежности. Он оторвался от моих губ, в последний раз взглянул мне в глаза — в этот раз открыто и честно — и пулей вылетел из квартиры. А я осталась стоять посреди комнаты, касаясь губ пальцами.

— Сумасшедший енот, — прошептала в пустоту, чувствуя, как по лицу расползается дурацкая улыбка.

Улыбка медленно сползла с моего лица, как только эхо шагов Матвея стихло на лестничной клетке. Слова Матвея и его поцелуй крутились в голове бесконечным ремиксом. Я обессиленно опустилась на диван, но тут же вскочила, не в силах усидеть на месте.

Адреналин схлынул, оставив после себя ледяной холод осознания. Я начала мерить зал шагами, чувствуя, как внутри закручивается тугая спираль паники.

— Блин, что мы творим... — прошептала я, кусая губы. — О чем он вообще думает? О чём думаю я?

Я представила лицо мамы. Её счастливые глаза в последнее время, когда она говорила о Борисе, о том, как они наконец-то нашли друг друга. Она прошла через столько трудностей, чтобы вырастить меня. И тут появляемся мы со своим «мы женимся».

— Это же предательство, — я остановилась посреди комнаты, глядя в пустоту. — Самое настоящее предательство. — снова начала ходить, заламывая пальцы. — И если я сейчас встану на сторону Матвея, который идет против своего отца, я автоматически иду против маминого счастья. Борис воспримет это как удар в спину, а мама... мама окажется между двух огней.

Напряжение в груди стало невыносимым.

— А если этот енот исчезнет? — эта мысль пронзила меня, как разряд тока. — Сегодня он клянется в любви, говорит о замужестве и целует так, что пол уходит из-под ног. А завтра? Завтра он поймет, что жизнь без денег отца — это не кино. Что Порше требует бензина, а привычки и шикарная атмосфера — вложений. Он может просто испариться, вернуться в свою «золотую жизнь», а я? Я останусь у разбитого корыта. Без него и с мамой, которая будет смотреть на меня как на врага.

Слезы обожгли глаза. Я не могла потерять маму.

— Но с другой стороны... Разве родители не должны хотеть, чтобы их дети были счастливы? Разве мама, которая сама так долго искала любовь, не поймет меня?

Внутри меня бушевала настоящая война: долг перед единственным близким человеком против любви, которая, кажется, случается раз в жизни.

— Отказаться от него сейчас — значит добровольно вырвать себе сердце. Как выбрать между воздухом и водой? — всхлипнула я. — Если я выберу маму, я задохнусь. Если выберу Матвея — я просто утону в чувстве вины.

В этот злощастный момент, я чувствовала себя загнанным зверем, попавшим в капкан собственного счастья.

Матвей...

Я вылетел из подъезда, жадно хватая ртом свежий воздух. Пальцы до боли сжимали ключи от Порше от которого я жаждал избавиться. Быстрыми шагами шел по направлению к парку, где оставил машину. Мысли неслись вскачь, и я, не замечая прохожих, начал рассуждать вслух:

— Так, план такой: сейчас к Марку и Стасу. Швыряю им ключи, говорю, что они выиграли, и спор закрыт. Всё, я проиграл, пусть радуется. Плевать на тачку, на репутацию в универе. Потом — домой. Отец, Жанна... сядем и поговорим как взрослые люди. Мы с Настей любим друг друга, мы поженимся, и это не обсуждается.

Дошел до машины, снял её с сигнализации и сел в кожаное кресло, которое еще вчера казалось мне пределом мечтаний. Рука уже потянулась к замку зажигания, но я замер. Холодный пот прошиб спину.

— Стоп... — я уставился на ключи. — Если я сейчас просто отдам их этим идиотам, Настя мне не поверит. Она решит, что я опять что-то мучу за её спиной и вру. Что это очередной ход в игре. Она должна быть там. Должна видеть, как я добровольно отдаю тачку, чтобы остаться с ней.

Мне нужна была помощь друга. Лика. Сегодня пятница, она точно в бассейне.

Рев двигателя заполнил улицу, и я рванул с места. Через пятнадцать минут я уже входил в вестибюль спорткомплекса. Лику я нашел в воде — она как раз вынырнула на поверхность, поправляя шапочку. Завидев меня, она расплылась в ехидной улыбке.

— О, глядите-ка, кто воскрес! — фыркнула она, оглядывая мой помятый вид. — Матвей, ты выглядишь так, будто тебя сначала переехал каток, а потом долго жевал енот. Пьяные подвиги вчера были эпичными, говорят, ты пытался сделать предложение мусоропроводу, не соображая в каком месте стоит Настя?

— Очень смешно, Лик, обхохочешься, — я раздраженно фыркнул, но тут же смягчился. — Послушай, мне нужна помощь. Помощь друга, без шуток.

Она подплыла к бортику, вытерла лицо полотенцем и стала серьезнее.

— Излагай.

— Я хочу разорвать этот гребаный спор. Официально. Но мне нужно, чтобы Настя присутствовала при этом. Чтобы она видела всё своими глазами: что я не лгу, не играю и что мне эта машина без неё даром не нужна.

— Устрой очную ставку, — она прищурилась. — в чём проблема? Честно и в твоём случае, это может тебе помочь в отношениях с Настей. Правда... Тебя весь универ засмеёт, что ты спор проиграл, включая Верещагина-младшего. Ну а что поделать.

— Да срать мне на всех в универе и на Дэна в первую очередь, — зубы скрипнули от одного его упоминания. — Но прежде чем я потащу её на этот разбор полетов спора, я должен извиниться за всю дичь, что сделал. По-настоящему. Лик, ты ведь девочка, что ей подарить? Что придумать такого... необычного? Чтобы она поняла, что я изменился?

Лика усмехнулась, качая головой.

— Подарить?! Матвей, ты вроде не был таким дебил? Напряги свой ай-кью, и не тот что снизу.

— Лика, давай без оскорблений, я и сам прекрасно знаю кто я, — болезненно помассировал виски.

— Настя — это не те куклы, которых ты возил в клубы. Её пафосом, бриллиантами и шиком не возьмешь. Она это раскусит за секунду и пошлет тебя еще дальше.