Чиано кивнул.

— Следующий караван они отложили. Говорят — на три, может, на четыре недели. Маршрут, скорее всего, изменят. Мы уже поставили наблюдателей на новые точки.

Муссолини взял фотографию склада, посмотрел на неё ещё раз, потом отложил.

— Хорошо. Держи меня в курсе ежедневно. Если Иден или кто-то из его ближайших людей захочет личной встречи — соглашайся. Место любое: Цюрих, Женева, Монако, даже Венеция, если они захотят. Но только после того, как мы получим от них что-то твёрдое. Не обещания. Цифры. Подписи. Конкретные сроки.

— Понял. Канал готов. Я уже предупредил нашего человека в Париже.

Чиано закрыл папку.

— Пока всё. Если ничего срочного не случится — до вечера.

Муссолини кивнул.

— Иди. Работай.

Чиано встал, коротко поклонился и вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком.

Муссолини остался один. Он посидел неподвижно несколько секунд, глядя на глобус. Потом протянул руку к бутылке граппы. Пробка вышла легко. Он налил в стакан чуть больше половины. Поднял стакан, посмотрел на свет из окна. В граппе играли мелкие искры.

Выпил медленно, одним долгим глотком. Тепло прошло по горлу, разлилось по груди, опустилось ниже.

Поставил стакан. Налил ещё раз — теперь уже полный. Поднёс к губам.

И вдруг он почувствовал резкий укол в животе, словно кто-то вонзил тонкую иглу и резко повернул. Муссолини замер. Поставил стакан так быстро, что жидкость плеснулась на бумаги. Он согнулся, прижал ладонь к животу чуть ниже рёбер. Лицо исказилось. Боль пришла второй волной — глубже, острее, как будто внутри что-то лопнуло.

Он тихо выдохнул сквозь сжатые зубы. Правая рука потянулась к верхнему ящику. Открыл его рывком. Пальцы нащупали маленькую стеклянную баночку. Открыл крышку дрожащими пальцами, вытряхнул три таблетки на ладонь. Налил в чистый стакан воды, глоток вышел судорожным, часть пролилась на рубашку.

Откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза. Дыхание было коротким, поверхностным. Боль медленно отступала — сначала стала тупой, потом превратилась в тяжёлую пульсацию, потом и она ослабла.

Муссолини открыл глаза. Посмотрел на бутылку. Потом на стакан, в котором осталось меньше трети. Протянул руку — но остановился. Пальцы замерли в нескольких сантиметрах от горлышка.

Он закрыл бутылку пробкой. Поставил её за стопку папок — так, чтобы она оказалась скрыта от прямого взгляда.

Встал. Прошёл к окну. Открыл обе створки. В комнату ворвался тёплый воздух — запах цветущих акаций, далёкий шум трамваев на Пьяцца Венеция, голоса мальчишек, гоняющих мяч в переулке. Он постоял так две минуты, дышал глубоко. Боль почти ушла. Осталась только знакомая тяжесть в животе.

Вернулся к столу. Сел. Взял чистый лист. Написал коротко, твёрдыми буквами:

«Апрель. Британцы благодарны. Немцы ищут внутри. Здоровье — контролировать. Граппу — убрать подальше из кабинета.»

Сложил лист вдвое. Убрал в тот же ящик, где лежала баночка с таблетками. Запер ключом.

Потом взял телеграмму из Лондона. Синий карандаш снова появился в руке. Он начал читать заново, делая пометки.

Апрель 1938 года. Кабул.

К середине месяца жара уже не отступала даже после заката, и по ночам воздух оставался тёплым, словно кто-то оставил открытой крышку тандыра. Утром базар просыпался рано, но к полудню движение замедлялось: люди искали тень под навесами, торговцы прикрывали товары влажными тряпками, чтобы фрукты не завяли.

Бертольд пришёл на базар около десяти утра. Он шёл между рядами неспешно, остановился у торговца гранатами, выбрал четыре самых крупных, тёмно-красных, с потрескавшейся кожурой. Пока торговец взвешивал их на старых медных весах, Бертольд заметил Хабибуллу. Тот стоял через два прилавка, у лотка с сушёными абрикосами, и делал вид, что внимательно выбирает. На нём была выцветшая синяя рубаха и серый пояс. Когда их взгляды встретились, Хабибулла чуть кивнул в сторону чайханы «У старого минарета».

Бертольд сначала прошёл ещё несколько рядов, купил горсть фисташек, потом свернул к южному выходу с базара, будто собирался уходить, а затем вернулся через боковой проход и только тогда направился к чайхане. Хабибулла уже сидел там, в дальнем углу, у низкого столика под закопчённой балкой. Перед ним стояла пиала и тарелка с лепёшкой, от которой он отломил совсем немного.

Бертольд сел напротив, поздоровался коротко, заказал себе чай и кусок халвы на блюдце. Хозяин принёс всё быстро, поставил и ушёл к другим посетителям.

— Ты сегодня рано, — начал Хабибулла, когда они остались одни за этим столом.

— Дела не ждут, — ответил Бертольд. — Так что ты хотел мне сказать?

Хабибулла отхлебнул чай, поставил пиалу на стол, посмотрел по сторонам. В чайхане было человек десять: трое погонщиков спали, прислонившись к стене, двое пожилых торговцев тихо переговаривались о ценах на ячмень, ещё несколько человек сидели поодиночке и ели молча.

— Есть один молодой, — сказал Хабибулла тихо. — Зовут Фарид. Лет двадцать пять, из квартала у старой крепости. Последние дни много говорит. Слишком много.

Бертольд взял кусок халвы, откусил, прожевал.

— Что именно говорит?

— Говорит, что скоро повезёт караван с оружием. Не просто болтает — называет сроки, говорит про винтовки, про патроны в деревянных ящиках. И ещё добавил, что у него самого дома лежит винтовка. Английская, старая, но в порядке. Показывал кому-то из знакомых, мол, проверял вчера, стреляет отлично.

Бертольд положил оставшийся кусок халвы обратно на блюдце.

— Никаких караванов пока не будет. Ни через неделю, ни через две. Без сигнала — ничего не двигается.

— Я понимаю, — Хабибулла кивнул. — Но он болтает так громко, что уже не только в чайханах слышно. Вчера вечером в квартале у реки его слушали четверо или пятеро. Один из них — парень, который иногда ходит с караванами из Логара. Если британцы поставят уши в тех местах, они услышат. А услышат — начнут копать.

Бертольд отпил чай. Напиток был горячим, с сильным привкусом кардамона.

— Пусть болтает. В Кабуле каждый второй говорит, что у него дома винтовка, а каждый третий — что скоро повезёт что-то важное. Британцы знают это. Они не станут хватать каждого, кто открыл рот. Им нужны имена, маршруты, точные даты, а не пустые слова молодого парня.

Хабибулла помолчал, глядя на пиалу.

— Я тоже так думал сначала. Но он называет вещи, которые лучше не называть. Говорит про Шер-Гали, про то, что старая тропа уже не годится, что нужна новая. Откуда он это знает? Он же не был в последнем караване. Его никто не брал.

Бертольд откинулся чуть назад, прислонился спиной к стене.

— Тогда тем более пусть говорит. Если он знает больше, чем должен, значит, кто-то ему рассказал. Или он подслушивает. В любом случае, если мы его сейчас заткнём, это привлечёт больше внимания, чем все его слова вместе взятые.

— Я не про то, чтобы заткнуть навсегда, — Хабибулла понизил голос ещё сильнее. — Но лучше, чтобы он замолчал хотя бы на время. Поговорить с ним.

Бертольд смотрел на него спокойно.

— А мне зачем ты это рассказываешь?

Хабибулла поднял взгляд.

— Просто чтобы ты был в курсе. Если вдруг начнётся движение вокруг него — допросы, обыски, — ты должен знать, от кого это пошло.

Бертольд кивнул.

— Делай, что считаешь нужным. Только без шума. Без следов.

— Ясно.

Они посидели ещё немного. Хабибулла допил чай, отодвинул пиалу. Бертольд доел халву, оставил несколько монет на столе.

— Когда снова увидимся? — спросил Хабибулла, поднимаясь.

— Когда будет что сказать по делу. Не раньше.

Хабибулла кивнул, вышел первым. Бертольд подождал минут десять, потом тоже поднялся и пошёл в другую сторону — через задний выход чайханы, в узкий переулок.

Он вернулся в дом Мирзы к полудню. Закрыл дверь, прошёл в заднюю комнату, достал из-под половицы блокнот. Записал коротко зашифрованное сообщение: «Ф., 25 лет, квартал у крепости. Говорит про караван с оружием, винтовку дома, упоминает Шер-Гали. Источник — Хабибулла. Пока наблюдать».