Они взяли места у стойки. Фрэнки заказал два Light Lager. Пиво принесли в тяжёлых кружках. Первый глоток пошёл легко. Джейкоб почувствовал, как плечи расслабляются.

Вокруг говорили все одновременно. За соседним столиком компания из четырёх человек обсуждала игру — один доказывал, что Донован специально тянул время в конце, другой возражал, что это была чистая удача. У дальнего конца стойки сидел старик в шляпе и читал газету, время от времени кивая сам себе. Двое полицейских в штатском пили эль и молчали. Женщин почти не было — только двое в углу да одна за столиком у окна.

Фрэнки поднял кружку.

— За хорошую игру.

— За хорошую игру.

Выпили. Потом заказали ещё по одной. Между глотками Фрэнки рассказывал истории — как однажды О’Ши заставил его всю ночь стоять у склада в Red Hook, потому что ждал поставку, которой так и не было; как пёс босса однажды утащил окорок со стола прямо перед важным ужином. Джейкоб слушал, иногда вставлял короткие вопросы. Ему нравилось, что Фрэнки не спрашивает про работу.

После третьей кружки заказали еду. Джейкоб взял сэндвич с ростбифом и горчицей, Фрэнки — тарелку тушёной капусты с сосисками. Ели неспешно, запивая элем. Пиво шло легко — не холодное уже, а чуть тёплое, с более выраженным вкусом солода.

К восьми вечера зал наполнился плотнее. Пришли ещё люди со стадиона. Кто-то начал петь старую ирландскую песню, остальные подхватили. Бармен поставил на стойку бутылку виски и несколько стопок — для тех, кто хотел перейти на что-то покрепче. Фрэнки взял виски, Джейкоб отказался — пока хватало пива.

В 21:10 Фрэнки заказал ещё по одной и начал рассказывать про войну — не свою, а про то, что слышал от дяди, который вернулся из Франции в 1918-м. Джейкоб слушал молча. За окном уже стемнело, фонари на улице горели жёлтым светом, отражались в стекле.

К полуночи народу стало меньше. Бармен начал протирать стойку, собирать пустые кружки. Фрэнки посмотрел на часы.

— Пора двигаться. Завтра рано вставать.

Джейкоб кивнул. Они расплатились — Фрэнки настоял, что платит сам. Вышли на улицу. Ночной воздух был прохладным, но приятным. Фрэнки пожал руку.

— Не пропадай, Джек. Если что — знаешь, где меня найти.

— Знаю. Увидимся.

Джейкоб пошёл к ближайшей станции. Ехал в почти пустом вагоне — только пара студентов и ночной рабочий с сумкой инструментов. В Бруклин вернулся в 1:37 ночи.

Дверь квартиры открылась тихо. Внутри было темно и прохладно. Джейкоб включил свет в коридоре, снял пальто, повесил на крючок. Прошёл в ванную. Включил душ — вода была сначала холодная, потом стала теплее. Стоял под струёй минут десять, смывая запах табака, пива, стадиона. Мыло пахло сосной — дешёвое, но приятное.

Вытерся полотенцем. Прошёл в спальню. Окно было приоткрыто — с улицы доносился далёкий шум машин и редкий лай собак. Он лёг на кровать и сразу уснул.

Апрель 1938 года. Пешавар.

Абдур Рахим вышел из дома после заката. На нём была чистая белая курта из тонкого хлопка, поверх — лёгкий серый жилет без рукавов, на голове аккуратная чалма цвета слоновой кости. В кармане лежал небольшой кожаный кошель с несколькими рупиями.

Он прошёл через главный двор, где Рам Лал уже зажигал керосиновые фонари у ворот. Слуга коротко кивнул, не задавая вопросов. Абдур Рахим ответил лёгким движением головы и вышел на улицу.

Вечерний базар ещё не совсем затих: торговцы сворачивали последние ряды с тканями и медной посудой, но чайханы и рестораны для более зажиточных горожан только начинали свою работу. Он направился в сторону улицы, где располагалась «Чайная у старого чинара» — заведение с высоким потолком, резными деревянными колоннами и отдельными кабинками за тяжёлыми занавесками из хлопка. Сюда приходили люди, у которых водились деньги: купцы, владельцы караван-сараев, старшины кварталов, иногда даже мелкие чиновники в штатском.

Абдур Рахим вошёл не через главный вход, а через боковую дверь, предназначенную для тех, кто хотел остаться незамеченным. Внутри пахло жареной бараниной, шафраном, свежим нааном и дымом от кальянов. Пол устилали ковры в тёмно-красных и синих тонах, вдоль стен стояли низкие столики, окружённые подушками. В дальнем углу играл на рубабе пожилой музыкант — медленные, протяжные мелодии, которые не мешали разговору.

За одним из столиков в отдельной нише уже сидел человек, которого Абдур Рахим знал только под именем Мирза-хан. Высокий пуштун лет пятидесяти, с широкими плечами, густой седеющей бородой, подстриженной ровно, и крупными перстнями на пальцах. На нём была тёмно-зелёная курта из шёлка-сырца, пояс с серебряной пряжкой и чалма из тонкой белой ткани, завязанная с искусной небрежностью. Рядом с ним лежала трость с резной рукоятью в виде головы сокола. Мирза-хан торговал коврами и сушёными фруктами, имел склады в Пешаваре, Джелалабаде и Кабуле, и его караваны регулярно пересекали границу.

Абдур Рахим приблизился, произнёс салам. Мирза-хан ответил, указав на подушки напротив себя.

— Садись, брат. Я уже заказал, чтобы не терять времени.

Перед ними уже стояли блюда: большая тарелка с пловом из баранины, перемешанным с морковью, изюмом и миндалём; миска с густым йогуртом, посыпанным свежей мятой; стопка горячих наанов, ещё дымящихся; блюдо с кусочками жареного мяса на шампурах, политыми топлёным маслом и посыпанными кориандром; маленькие пиалы с салатом из огурцов, помидоров и лука, заправленным лимоном и солью; кувшин с холодным рош-афзой — розовым напитком из сиропа, молока и воды, с плавающими кусочками льда.

Абдур Рахим сел, поджал ноги. Официант в белой курте принёс ещё один кувшин с водой и два стакана из толстого стекла. Мирза-хан налил рош-афзой сначала гостю, потом себе. Они выпили по глотку — напиток был сладким, прохладным, с лёгким ароматом розы.

— Ешь, — сказал Мирза-хан, отламывая кусок наана и зачерпывая им плов. — Баранина сегодня свежая, резали утром.

Абдур Рахим взял наан, оторвал кусок, макнул в йогурт, потом зачерпнул рис с мясом. Вкус был насыщенным: рис пропитался специями, мясо таяло во рту, изюм давал сладкую нотку. Они ели молча несколько минут — так принято, когда уважают друг друга и не торопятся переходить к делу.

В зале вокруг них жизнь текла своим чередом. За соседним столиком сидели трое купцов в ярких жилетах: один громко рассказывал о ценах на афганский шафран, другой спорил, что в этом году хлопок будет дешевле из-за хороших дождей в Пенджабе. В углу молодой человек в европейском пиджаке курил кальян и перебирал чётки, поглядывая на вход. Две женщины в паранджах сидели за занавеской, ели и разговаривали тихо, почти неслышно. Музыкант сменил мелодию на более быструю, но всё равно спокойную. Официанты ходили почти бесшумно, разнося блюда и убирая пустые тарелки.

Мирза-хан доел свою порцию плова, вытер пальцы о влажное полотенце, которое подал слуга, и откинулся на подушки.

— Слухи ходят, — начал он негромко, глядя на Абдур Рахима прямо. — Говорят, через Пешавар в последние месяцы прошло много оружия. Не для караванов, не для личной охраны, а оптом. Винтовки, патроны, гранаты. Всё это прячут где-то в городе.

Абдур Рахим положил наан на тарелку, отпил рош-афзой. Лицо его осталось спокойным.

— Слухи всегда ходят, Мирза-хан. Люди любят говорить о том, чего не видели.

Пуштун улыбнулся уголком рта, но глаза остались серьёзными.

— Может быть. Но я слышу это не от базарных сплетников. Люди из Джелалабада, из Ланди-Котала, даже из Кабула спрашивают: что происходит в Пешаваре? Почему вдруг так много разговоров о складах и тайниках? И главное — британцы тоже слышат эти разговоры.

Он сделал паузу, взял шампур с мясом, откусил кусок, прожевал его медленно.

— Если они решат, что здесь действительно что-то затевается, они усилят гарнизон. Пришлют ещё роту, может две. Поставят дополнительные посты на мостах, на выездах из города, на базаре. Начнут обыскивать арбы, проверять склады, допрашивать носильщиков. Каждый, кто возит товар через город, будет терять время. А время — это деньги, ты знаешь.