— Я бы тоже хотел посмотреть, — сказал Кэндзи. — Может, сходим вместе?

— С удовольствием.

Они свернули к пруду. Парочки катались на лодках, некоторые на берегу кормили уток. Вдоль берега стояли уличные торговцы: продавали горячие бататы в кожуре, жареные осьминожки на палочках, сладкие рисовые шарики в соусе. Запах еды смешивался с ароматом цветов.

Мицуко открыла корзинку и достала небольшой свёрток.

— Я принесла онигири и немного фруктов. Если хотите, можем присесть здесь.

Они нашли свободное место под большим деревом — не слишком близко к главной тропинке, чтобы не мешать другим. Кэндзи расстелил свой платок, Мицуко разложила еду: два онигири с умэбоси, несколько мандаринов, маленькую бутылку зелёного чая в термосе. Они ели медленно, глядя на воду и на людей вокруг.

— В прошлом году я была здесь с коллегами из библиотеки, — сказала Мицуко. — Мы сидели до вечера, пока не зажгли фонари. Было красиво, но шумно.

— А я давно не приходил. Последний раз сидел тут лет пять назад. Тогда ещё писал репортажи о ханами для газеты.

— И что вы писали?

— О том, как люди забывают о заботах хотя бы на день. О том, что в такие дни, сидя под вишнями, все равны — и чиновник, и рабочий.

Она кивнула.

— Красиво сказано. Жаль, что теперь такие заметки выходят реже.

Кэндзи улыбнулся чуть грустно.

— Да. Теперь больше о производстве и о призывах.

Они доели онигири, выпили чай. Лепестки продолжали падать — один приземлился прямо на рукав кимоно Мицуко. Она аккуратно смахнула его.

После еды они пошли дальше. Прошли мимо пруда, потом к зоопарку — оттуда доносились звуки животных. Мицуко остановилась у клетки с обезьянами.

— Смотрите, как они играют. Совсем как дети.

Кэндзи рассмеялся.

— Да. И так же быстро ссорятся.

Они обошли зоопарк по краю, не заходя внутрь — там было слишком много народу. Потом вернулись к главной аллее и направились в сторону храма Тосёгу. По пути говорили о книгах: Мицуко недавно читала новый роман, Кэндзи рассказал о старой статье, которую нашёл в архиве — о путешествии по Японии в эпоху Мэйдзи.

Время приближалось к двум часам дня. Солнце грело приятно, но не жарко. Кэндзи посмотрел на Мицуко.

— Не хотите ли мороженого? Здесь недалеко есть небольшая забегаловка. Они делают хорошее ванильное и с красной фасолью адзуки.

— С удовольствием.

Они свернули в боковую аллею. Забегаловка находилась у выхода из парка — маленькое деревянное строение с вывеской, на которой красовалась надпись «Мороженое и прохладительные напитки». Внутри стояли несколько столиков, на прилавке — большая стеклянная витрина с металлическими контейнерами. За прилавком работала женщина средних лет в белом фартуке.

Они сели за столик у окна. Кэндзи заказал два мороженых: одно простое ванильное в вафельном стаканчике, второе — с пастой адзуки и кусочками фруктов.

Мороженое принесли быстро. Ванильное — кремовое, холодное, с лёгким ароматом молока. С адзуки — сладкое, с мягкой текстурой бобов.

Они ели ложечками, медленно, наслаждаясь вкусом.

— Вкусно, — сказала Мицуко. — Давно не ела мороженое на улице.

Кэндзи отложил ложку и посмотрел на неё прямо.

— Мицуко-сан… я подумал. Мы встретились совсем недавно, но мне кажется, что время проходит слишком быстро. Работа занимает почти всё время, и жить некогда. Прихожу домой поздно, думаю только о завтрашнем номере. А когда вижу вас — понимаю, что хочется встречаться чаще. Просто гулять, говорить, сидеть где-нибудь вот так. Без спешки.

Она опустила взгляд на мороженое, потом подняла глаза. На лице появилась радостная улыбка — открытая, тёплая.

— Я тоже так думаю, Ямада-сан. Мне нравится быть с вами. И я согласна. Давайте встречаться чаще. Когда у вас будет время.

— Тогда договорились. Я постараюсь освободить хотя бы один вечер в неделю. Или выходной.

— Хорошо. И я позвоню, если что-то изменится в моём расписании.

Они доели мороженое, Кэндзи расплатился. Солнце уже клонилось к западу, но день всё ещё был светлым. Они прошли обратно через парк — теперь толпа немного поредела, многие семьи собирали вещи и уходили домой.

Кэндзи проводил Мицуко до остановки трамвая — линия проходила недалеко от главных ворот, в сторону её района. Трамваи ходили часто, особенно в выходные, когда людей было больше обычного.

Они стояли у столба с расписанием. Мицуко повернулась к нему.

— Спасибо за сегодняшний день. Было очень хорошо. Я давно так не отдыхала.

— И вам спасибо. Это был один из лучших дней за последнее время.

Трамвай подошёл — красный, с открытыми окнами. Мицуко поднялась по ступенькам, обернулась.

— До свидания, Ямада-сан. Я скоро позвоню.

— До свидания. Берегите себя.

Двери закрылись, трамвай тронулся. Мицуко помахала рукой.

Кэндзи постоял ещё минуту, глядя вслед. Потом повернул обратно — к станции. Он шёл медленно, чувствуя приятную лёгкость. День прошёл спокойно, без спешки, без мыслей о газете. Только цветы, разговоры, мороженое и тихая радость от того, что теперь есть человек, с которым хочется встречаться снова и снова.

Вечер мягко опускался на Токио. Лепестки вишен всё ещё падали, создавая красивый ковёр. Но Кэндзи знал: весна закончится, и красота уйдёт, а то, что началось сегодня, может продолжиться дольше.

В начале апреля 1938 года Нью-Йорк уже ощущал дыхание настоящей весны, хотя вечерами с Гудзона всё ещё тянуло холодной сыростью. Ресторан «21 Club» на Западной 52-й улице оставался одним из тех мест, где время, казалось, текло медленнее обычного: приглушённый свет бронзовых ламп с зелёными абажурами, тяжёлые портьеры цвета бутылочного стекла, запах выдержанного бурбона, кубинских сигар и мяса на открытом гриле. Здесь не бывало случайных посетителей. Каждый столик имел свою историю и своих постоянных гостей.

Бернард Барух поднялся на второй этаж в отдельный кабинет, который для него всегда держали свободным. Комната была небольшой, но продуманной до мелочей: стены обшиты тёмным дубом, два глубоких кожаных кресла с высокой спинкой, круглый стол на одной массивной ноге, бронзовая люстра с матовыми плафонами, отбрасывающая мягкие тени. На столе уже стояла бутылка «Château Lafite Rothschild» 1928 года — открытая заранее, чтобы вино успело раскрыться. Рядом были два бокала для красного, графин с водой и две чистые салфетки. Барух сел лицом к двери, положил руки на подлокотники и посмотрел на настенные часы над камином. Без восьми минут девять.

Ровно в девять дверь открылась.

Вошёл Джеймс Фергюсон Макгрегор. Сорок семь лет, худощавый, подтянутый, с аккуратной стрижкой, в которой уже проступала седина на висках. Узкое лицо, острые скулы, серо-зелёные глаза с лёгкой постоянной насмешкой в уголках. Нос слегка крючковатый — наследство шотландских предков. На нём был тёмно-серый костюм почти угольного оттенка с едва заметной красной нитью в ткани, бордовый галстук в мелкий горошек, булавка с крошечным агатом. На левом мизинце — перстень с гербом клана Макгрегор: скромный, но узнаваемый для тех, кто разбирался в геральдике.

Макгрегор закрыл дверь, коротко кивнул Баруху и сел напротив. Официант, предупреждённый заранее, принёс ещё один графин с ледяной водой и тут же исчез, не сказав ни слова.

— Добрый вечер, Бернард.

— Джеймс. Ты по-прежнему точен до минуты.

Барух налил вина в оба бокала. Они чокнулись — без тоста.

Макгрегор сделал небольшой глоток, подержал вино во рту несколько секунд, потом проглотил.

— Почти не изменился с прошлого раза. Всё тот же богатый, глубокий вкус. Хороший год.

— Двадцать восьмой редко разочаровывает, — ответил Барух. — Переходи к делу. Германия. Что происходит на самом деле?

Макгрегор поставил бокал, откинулся в кресле и сложил пальцы.

— Геринг сейчас — единственное лицо, которое реально держит всё в своих руках. Он распределяет валюту, сырьё, контракты, решает, кому дать разрешение на импорт, а кому отказать. Четырёхлетний план работает на полную мощность именно потому, что его слово — последнее. Но он не вечен.