— Рад слышать, господин рейхсканцлер.

Геринг поднял бокал.

— Хватит разговоров. Давай выпьем. По-настоящему.

Они чокнулись. Выпили. Арманьяк оставил на языке привкус сухофруктов и старого дуба.

Геринг нажал бронзовую кнопку звонка. Через минуту вошёл седой слуга в тёмно-сером сюртуке.

— Закуски. Как обычно. Жареные колбаски, копчёную грудинку, ветчину, три сорта сыра — самый лучший, который найдёте. Квашеную капусту, солёные огурцы, баварскую горчицу в горшочках. Хлеб — ржаной и белый. И пиво — «Патценштайнер», холодное, десять литровых кружек. Быстро.

— Будет исполнено.

Слуга вышел.

Геринг взял новую сигару, обрезал кончик, зажёг. Дым поплыл к потолку медленными кольцами.

— Знаешь, Ланге, большая политика похожа на хороший ужин в охотничьем домике. Сначала подают маленькие острые закуски — чтобы разогреть аппетит. Потом суп — густой, наваристый. Потом основное блюдо — кабан, оленина, фазан. А в конце — десерт и крепкий кофе. И каждый раз кажется, что уже хватит, а потом приносят ещё одно блюдо, и ты ешь дальше, потому что вкусно.

Ланге слегка улыбнулся.

— А мы сейчас на каком этапе ужина?

Геринг расхохотался.

— На этапе самых вкусных закусок. Тех, от которых невозможно отказаться.

Слуга вернулся с двумя большими подносами. Жареные колбаски ещё шипели, грудинка блестела от жира, сыр лежал аккуратными треугольниками, квашеная капуста лежала в миске, огурцы были размером почти с кулак. Запотевшие кружки пива стояли ровным строем.

Геринг махнул рукой.

— Оставь нас. Дверь закрой. Меня нет ни для кого до конца дня.

Слуга поклонился и исчез.

Геринг наколол вилкой кусок колбасы, обмакнул в горчицу, съел с явным удовольствием.

— Ешь, Ланге.

Полковник взял кусок ржаного хлеба, положил на него грудинку, добавил горчицы. Откусил. Запил холодным пивом.

Геринг смотрел на него с добродушной усмешкой.

— Вот так лучше. Теперь ты хотя бы похож на нормального человека.

Они ели и пили. Разговаривали неторопливо — о том, как британцы будут перебрасывать подкрепления через Суэцкий канал, о том, сколько дивизий им придётся снять с Палестины и Малайи, о том, как газеты «Таймс» и «Дейли мейл» будут печатать фотографии сожжённых бунгало и убитых английских офицеров.

Геринг подливал — то возвращался к коньяку, то к виски, то к бурбону, то пил пиво. Ланге пил ровно столько, сколько требовалось, чтобы поддерживать разговор.

За окнами уже сгущались сумерки. Камин горел, отбрасывая тёплые отблески на стены.

Геринг откинулся в кресле, держа в руке почти пустую кружку.

— Май в Индии станет хорошим уроком для Лондона. Не смертельным. Просто очень болезненным. А потом посмотрим, что будет дальше. В Европе тоже назревает кое-что интересное.

Ланге поднял бокал.

— За хороший урок.

Они выпили.

Геринг налил ещё бурбона — теперь уже в маленькие стопки.

— И за то, чтобы никто никогда не узнал, кто именно поднёс спичку к этому большому костру.

Ланге кивнул и выпил. Сигара медленно догорала. Бутылки пустели одна за другой.

9 марта 1938 года. Токио.

Вечер 9 марта выдался на редкость ясным и тёплым для начала весны. Зима в этом году сдалась без долгой борьбы: уже в конце февраля снег сошёл с крыш, а в первых числах марта улицы Токио наполнились запахом первых цветов. В кварталах Гиндзы и Асакусы вишнёвые деревья раскрыли бутоны раньше обычного — не сплошным облаком, как в апреле, а отдельными розоватыми пятнами на ветвях. Лепестки падали медленно, по одному-два за раз, и ветер подхватывал их, кружа над тротуарами, над крышами рикш, над головами прохожих. Многие мужчины уже ходили в расстёгнутых пальто или вообще без них, перекинув верхнюю одежду через руку. Женщины чаще надевали лёгкие хаори поверх кимоно, а школьники бежали домой без шарфов, громко переговариваясь.

Кэндзи получил записку от Сато Такаси три дня назад. Такаси — старый университетский приятель, теперь служащий в торговом доме Мицуи, — написал ему: «9 марта у меня день рождения. Соберёмся дома, в Нэрима, узким кругом. Жена приготовит вкусные блюда. Выпьем сакэ. Приходи к семи. Не отказывайся. Хочу тебя увидеть». Кэндзи ответил открыткой в тот же вечер — согласился.

После разговора с Хаяси из министерства вечера в одиночестве стали тянуться особенно долго. Редакция «Асахи» теперь требовала от него больше осторожности, чем прежде: каждую статью приходилось перечитывать дважды, выискивая любые намёки, которые могли быть истолкованы неверно. Домой он возвращался поздно, ужинал и ложился спать без желания вставать утром. Приглашение на день рождения показалось хорошим поводом хотя бы на несколько часов отвлечься.

Он вышел из редакции в 18:20. Надел тёмно-серое пальто, но оставил его расстёгнутым. Прошёл привычным маршрутом: через мост над небольшим каналом, мимо синтоистского храма с красными тории, потом налево — в жилой квартал Нэрима. Улицы здесь были узкие. Дома стояли близко друг к другу — одно- и двухэтажные, с маленькими садиками за бамбуковыми заборами. Во многих дворах росли вишнёвые деревья.

Дом Сато находился в конце тихого переулка. Двухэтажное здание с черепичной крышей, деревянной верандой и небольшим садом спереди. У ворот висел бумажный фонарь с крупным иероглифом, обозначавшим «праздник», написанным чёрной тушью.

Кэндзи постучал. Открыла госпожа Сато — невысокая женщина тридцати пяти лет, в простом домашнем кимоно цвета спелой вишни, с белым оби. Волосы были собраны в аккуратный пучок, на лице её была мягкая улыбка.

— Добрый вечер, Ямада-сан. Проходите, пожалуйста. Все уже здесь.

В прихожей сразу почувствовался запах жареной рыбы, свежего риса и чуть сладковатого соевого соуса. Кэндзи снял ботинки, надел домашние тапочки и прошёл в гостиную. Комната была средней величины: татами на полу, низкий стол в центре, вокруг лежали подушки-забутоны. В токонома стояла композиция — ветка цветущей сливы в высокой вазе и короткий свиток с каллиграфией: два иероглифа, обозначающие «весенний ветер». Электрическая лампа под абажуром из рисовой бумаги светила мягким жёлтым светом.

Сато Такаси поднялся навстречу. Ему сегодня исполнялось тридцать девять. То же круглое лицо, только коротко стриженные волосы теперь были с лёгкой проседью на висках, но та же знакомая широкая открытая улыбка. На нём было тёмно-синее хаори поверх белой рубашки и брюк.

— Ямада! Наконец-то! Садись скорее, а то всё остынет.

За столом уже сидели четверо. Супруги Накамура: он — инженер на железной дороге, крепкий мужчина лет сорока трёх с короткой стрижкой; она — учительница начальных классов, худощавая женщина с добрыми глазами и аккуратной причёской. И ещё одна гостья — женщина лет тридцати, в серо-голубом кимоно с мелким узором из листьев клёна, волосы собраны в небольшой пучок, заколотый простой деревянной шпилькой. Госпожа Сато представила её:

— Это Мицуко-сан. Работает в университетской библиотеке Васэда. Наша дальняя родственница по линии матери.

Мицуко слегка поклонилась, Кэндзи ответил тем же. Она быстро опустила взгляд на стол, щёки чуть порозовели.

Все расселись. Госпожа Сато вышла на кухню и вернулась с ещё одним блюдом — большой миской тушёной редьки дайкон. Кусочки были нарезаны ровными цилиндрами, пропитаны сладковатым соусом из соевого соуса, мирина и сахара, сверху посыпаны мелко нарезанным зелёным луком. Рядом уже стояла тарелка с жареной макрелью: корочка золотисто-хрустящая, мясо белое, нежное, политое лимонным соком. Была миска с отварными ростками бамбука, блестящими от кунжутного масла, маленькие онигири с начинкой из умэбоси — кислой маринованной сливы, свежие огурцы, нарезанные тонкими кружками и присыпанные солью с тёртым имбирём. В центре стола лежала большая фуросики с домашними моти: белые, чуть липкие, с начинкой из сладкой пасты адзуки, аккуратно разложенные на листьях бамбука.

Сато открыл первую бутылку сакэ — тёплое «Дзюнмай-гиндзё» из Ямагаты. Он разлил по маленьким фарфоровым чашечкам — белым, с тонким голубым ободком. Все чокнулись.