— За здоровье! За весну, которая наконец-то до нас дошла.

Сакэ оказалось мягким, с чистым рисовым вкусом и едва уловимой сладостью. Послевкусие оставалось долго. Все выпили первую чашечку медленно. Госпожа Сато сразу подкладывала еду: сначала ростки бамбука Кэндзи, потом кусочек макрели Накамуре.

Разговор начался с лёгких тем. О погоде — как неожиданно рано в этом году раскрылись бутоны, как в прошлом марте ещё лежал снег в некоторых районах. О новом трамвайном маршруте, который наконец протянули до окраин Нэрима — теперь можно доехать почти до самого дома без пересадок. О ценах на уголь — выросли на десять процентов, но поставки стали стабильнее. Накамура рассказал, как на днях видел на станции новый состав: вагоны блестящие, окна широкие, внутри даже есть отопление.

— Говорят, скоро такие пустят и на линию Токайдо, — добавил он. — Пассажиры будут ездить почти как в Европе.

Сато налил вторую порцию. Вторая бутылка уже была холодной — её поставили в кувшин с водой и льдом. Сакэ стало чуть резче, с более выраженной кислинкой.

— Ямада, ты всё в «Асахи» держишься? — спросил Сато, подмигивая. — Не убрали ещё чиновники за слишком острые статьи?

Кэндзи улыбнулся.

— Пока держусь. Пишу то, что просят. Иногда чуть меньше, чем хочется.

Мицуко до этого молчала, но теперь подняла взгляд. Когда госпожа Сато подала ей онигири, она взяла один и откусила маленький кусочек, стараясь не крошить.

После третьей чашечки Сато заметно расслабился. Он поставил чашечку на стол, посмотрел на Кэндзи и сказал громче обычного:

— Слушай, Ямада… тебе ведь уже тридцать семь, правильно?

— Да, годы летят.

— Вот именно. Тридцать семь. А ты всё один. Ни жены, ни невесты, ни даже слухов о ком-то. Мы тут с женой давно уже переглядываемся… — Он повернулся к Мицуко. Та сразу опустила глаза и стала поправлять складку на кимоно. — Мицуко-сан тоже одна. Хорошая девушка, образованная, спокойная. Работает с книгами — это же почти как твоя газета. Может, вам стоит хотя бы поговорить поближе?

Госпожа Сато мягко улыбнулась и добавила:

— Мицуко-сан очень любит старые журналы. Она мне рассказывала, что в подшивках «Асахи» иногда находит такие интересные заметки… особенно те, где авторы пишут между строк.

Мицуко покраснела заметно. Она взяла чашечку сакэ и сделала маленький глоток, словно пытаясь спрятаться за фарфором.

— Пожалуйста… не надо так говорить… — произнесла она тихо, почти шёпотом.

Сато рассмеялся — добродушно, беззлобно.

— Да ладно тебе! Мы же не сватаем вас прямо сейчас. Просто говорим: два хороших человека, оба одинокие, оба любят читать и думать. Почему бы не познакомиться получше?

Накамура кашлянул и решил сменить тему:

— А помните ханами в прошлом году в Уэно? Люди сидели прямо на земле, под деревьями. В этом году, говорят, будет ещё больше народу — все уже ждут.

Госпожа Сато подхватила:

— Да, красиво было.

Кэндзи посмотрел на Мицуко. Она сидела прямо, руки были сложены на коленях. Когда их взгляды встретились, она улыбнулась — коротко, но искренне.

Сато снова разлил всем. Четвёртая бутылка уже стояла открытой. Еда на столе постепенно уменьшалась: макрель съели почти всю, дайкон разобрали по последнему кусочку, онигири исчезли, остались только моти.

Разговор перешёл на книги и выставки. Мицуко оживилась: рассказала о недавней экспозиции старых укиё-э в университетской библиотеке. Показывали гравюры Хокусая и Хиросигэ — виды Эдо, волны, гору Фудзи в разное время года. Кэндзи слушал внимательно, задавал вопросы: какие издания сохранились лучше всего, какие краски до сих пор яркие. Она отвечала, иногда поправляя прядь волос. Сато и Накамура переглядывались и улыбались, но больше не вмешивались.

К восьми часам вечера за окном стало совсем темно. В саду зажгли каменный фонарь — его свет падал на несколько вишнёвых деревьев. Лепестки уже падали чаще: ветер подхватывал их и нёс к дому. Один прилип к стеклу раздвижной двери и медленно сполз вниз.

Госпожа Сато принесла чай — свежезаваренный сенча, в больших чашках с толстыми стенками. К чаю подали оставшиеся моти и маленькие свёртки нори с рисовыми шариками внутри — солоноватые и хрустящие.

Сато поднял чашку.

— За друзей. За то, чтобы весна длилась долго. И чтобы у всех нас было поменьше забот.

Все выпили. Мицуко посмотрела на Кэндзи.

— Если будет время… — сказала она почти шёпотом, — вы могли бы показать мне редакцию? Хотя бы один раз. Я никогда не была в таком месте.

— Если захотите — покажу, — ответил он. — Позвоните в «Асахи», спросите Ямаду Кэндзи. Я оставлю пропуск на вахте.

Она кивнула, улыбнулась чуть шире.

Сато хлопнул в ладоши.

— Вот и отлично! Договорились. Теперь уже не отвертитесь.

Вечер продолжался. Говорили о новых фильмах в кинотеатрах Гиндзы — показывали американскую комедию с субтитрами и японскую драму о самураях. О том, как изменились витрины в «Мицукоси»: теперь там больше шёлковых платков и французских духов по карточкам. О первых цветах на клумбах в парке — уже появились крокусы и примулы. Сакэ допили медленно: пятую бутылку открыли ближе к девяти тридцати. Еда закончилась; на столе остались только пустые миски, чашечки и несколько лепестков, которые ветер занёс через приоткрытую дверь.

Когда на часах было десять сорок, Накамура с женой стали собираться.

— Спасибо за вечер, — сказал Накамура. — Всё было замечательно.

Кэндзи тоже поднялся.

— Спасибо, Такаси. Еда была превосходная. Давно так не ел по-домашнему.

— Приходи ещё. И лучше не один, — подмигнул Сато.

Мицуко встала следом. Госпожа Сато помогла ей надеть лёгкое хаори.

У ворот все попрощались. Накамура с женой повернули налево, к станции. Кэндзи и Мицуко оказались в одну сторону — к трамвайной остановке.

Они шли молча первые несколько минут. Ветер нёс запах цветущих деревьев. Лепестки падали на асфальт, на плечи, на волосы.

— Красиво сегодня, — сказала Мицуко.

— Да. Весной всегда красиво.

Они дошли до остановки. Последний трамвай должен был прийти через шесть-семь минут.

— Я серьёзно насчёт редакции, — добавила она. — Мне правда интересно. Как там всё устроено… как рождаются статьи.

— Приходите. Я покажу и наборный цех, и комнату корректоров. Только не ждите ничего грандиозного — там шумно, пахнет краской и бумагой.

Она улыбнулась.

Трамвай подошёл. Кэндзи помог ей подняться по ступенькам. Она обернулась в дверях.

— Спокойной ночи, Ямада-сан.

— Спокойной ночи.

Двери закрылись. Трамвай тронулся и скрылся за поворотом.

Кэндзи постоял ещё минуту на остановке. Потом пошёл домой пешком. Ночь была тёплой. Ветви вишен шелестели над головой. Он шёл не торопясь. В голове крутились обрывки вечера: вкус сакэ, запах жареной рыбы, тихий голос Мицуко, смех Сато. Впервые за долгое время вечер не оставил после себя пустоты. Просто тепло — и лёгкое предчувствие, что, возможно, это только начало.

10 марта 1938 года. Токио.

Утро выдалось солнечным. Свет проникал через высокие окна редакции «Асахи симбун» в Сукиябаси, отражаясь от белых стен и металлических деталей наборных машин. В воздухе витал запах свежей типографской краски, смешанный с ароматом утреннего чая. Телефоны звонили часто — короткими, настойчивыми сигналами. Репортёры переговаривались через столы, перелистывая страницы блокнотов, корректоры карандашами отмечали опечатки в гранках.

В 9:47 зазвонил аппарат на столе у младшего сотрудника Фудзимото. Он снял трубку, поднёс к уху. — Редакция «Асахи симбун», доброе утро.

Женский голос на другом конце ответил с лёгкой запинкой:

— Доброе утро. Можно попросить Ямаду Кэндзи-сан?

Фудзимото оглянулся. Кэндзи сидел за своим столом в дальнем углу комнаты, просматривая утренние сводки.

— А кто его спрашивает?

— Мицуко. Мицуко из библиотеки Васэда.

Фудзимото сказал: