— Внедряйте агентов, — сказал Сергей. — Задача: получить точные имена кураторов, маршруты. Если удастся, то надо подставить немцев под крупный британский удар. Пусть Лондон получит casus belli именно сейчас — это сорвёт их торг с Герингом.

Когда Молотов и Судоплатов вышли, Сергей остался один. Он подошёл к большой карте на стене. Провёл пальцем от Кабула через Герат к Кандагару, потом к Кветте и Дели. Вернулся в Европу: Берлин — Вена — Прага. Потом Азия: Нанкин — Чунцин — Яньань — Урумчи.

Всё переплетено.

Но если удержать равновесие — если Чан проживёт ещё год, если британцы увязнут в Индии, если американцы не успеют задавить всех санкциями до 1940-го, — тогда откроется окно. Он вернулся к столу, взял чистый лист и начал писать:

Приоритеты на март–май 1938:

Китай:

Сохранить Чан Кайши до декабря. Усилить дезинформацию против Чэней (операция «Тень»).

Поставки в Синьцзян: 2000 винтовок, 50 ДП, 12 миномётов, 20 инструкторов — к 1 апреля.

Увеличить радиоперехваты в Нанкине и Шанхае.

Германия–Британия:

Установить имя ключевого посредника к 22 апреля.

Основные линии: Швейцария (банк Шрёдер), Амстердам («мистер Р.»), Стокгольм (Валленберги).

Подготовить компромат на Боденшатца.

Афганистан–Индия:

Внедрить двух агентов в караваны.

Получить полные спецификации оружия.

Разработать провокацию: подставить немцев под удар RAF в Вазиристане.

США:

Через торгпредство в Нью-Йорке выйти на изоляционистов (Уилер, Най).

Косвенное финансирование их прессы — через третьи руки, до 50 тыс. долларов в квартал.

Искать бартер с Латинской Америкой — контракты подписать к маю.

Сергей отложил карандаш. Посмотрел на часы — 9:40. Впереди было заседание Политбюро в 11:00, потом приём венгерского посла, вечером — доклад Бокия по внутренним делам.

Он закурил папиросу. Дым медленно поднимался к лампе. За окном уже полностью рассвело — солнце пробивалось сквозь серую пелену.

Весна 1938 года начиналась. И она будет непростой.

7 марта 1938 года. Берлин, Рейхсканцелярия.

Кабинет Геринга встретил Ланге знакомой смесью тепла от камина и запахов спиртного. Камин горел ярко. На столе перед рейхсканцлером выстроились бутылки в строгом порядке: коньяк «Хеннесси» XO, шотландский «Макаллан» 18-летней выдержки, американский бурбон «Old Grand-Dad», а чуть в стороне — уже открытая бутылка французского арманьяка, который Геринг, видимо, решил попробовать впервые за вечер. Рядом лежала большая коробка гаванских сигар, серебряный нож для обрезки и пепельница, уже наполовину заполненная пеплом.

Геринг сидел в глубоком кожаном кресле, китель был расстёгнут на две верхние пуговицы, галстук сдвинут в сторону. Он не встал, когда дверь открылась, только поднял взгляд и коротко кивнул на кресло напротив.

— Заходи, Ланге. Садись. Давай без церемоний.

Полковник снял фетровую шляпу, аккуратно положил её на край стола и опустился в кресло. Он уже знал, что Геринг предложит с ним выпить и спорить бесполезно.

Геринг взял один из бокалов — тяжёлый, с широкими гранями — и плеснул в него коньяк. Затем налил себе. Несколько капель пролилось на зелёное сукно, но рейхсканцлер даже не обратил на это внимания.

— Пей.

Ланге взял бокал, поднёс к губам, сделал глоток. Коньяк обжёг горло знакомым теплом.

Геринг отпил из своего бокала, поставил его на стол и сразу перешёл к главному.

— Индия. Когда там могут вспыхнуть крупные провокации? Настоящие, такие, чтобы британцы не смогли потушить огонь за неделю.

Ланге поставил бокал на стол.

— Скорее всего, в мае. В Бенгалии уже сейчас назревает восстание. Налоги подняли на двадцать процентов, рис в прошлом сезоне уродился плохо, а британцы продолжают вывозить его в метрополию и в Сингапур. В Калькутте и Дакке студенты и рабочие текстильных фабрик проводят собрания почти каждую ночь. Ганди объявил, что в апреле начнётся новая кампания гражданского неповиновения — бойкот английских товаров, массовые марши. Если добавить к этому несколько хорошо подготовленных актов саботажа — взрывы на железной дороге Калькутта—Дели, поджоги складов в порту, нападения на полицейские посты в Пенджабе, — то к середине мая беспорядки охватят сразу несколько провинций.

Геринг кивнул. Улыбка медленно расползлась по его полному лицу.

— Май. Отлично. Это нам подходит идеально.

Он потянулся к бутылке шотландского виски и налил в оба бокала по полной порции. Жидкость перелилась через край, оставив тёмные пятна на сукне.

— Но удар должен быть сильным, Ланге. Чтобы британцы не смогли сразу вернуть контроль. Чтобы им пришлось снимать части с Ближнего Востока, перебрасывать резервы из Англии, чтобы в Лондоне началась настоящая истерика. Чтобы Идену каждое утро приносили свежие сводки о сожжённых полицейских участках и убитых офицерах.

Ланге посмотрел на янтарные блики в бокале.

— Удар будет ощутимый. Одновременно в восьми–десяти крупных городах: Калькутта, Дакка, Бомбей, Ахмадабад, Лахор, Амритсар, Мадрас, Дели. Перекрытые железные дороги на две-три недели, забастовки на всех крупных портах, нападения на армейские склады оружия. Местные националисты уже получают небольшие партии винтовок и револьверов через Афганистан. Плюс радиопропаганда — коротковолновые передачи на хинди, бенгальском и урду будут работать круглосуточно. Британцы потеряют контроль над целыми кварталами и сельскими районами на срок от месяца до полутора. Крови прольётся много, особенно среди гражданских. Пресса в Англии взвоет, либералы в палате общин устроят обструкцию, доминионы начнут задавать неудобные вопросы. Но нокаутирующий удар — нет. Ключевые центры — Калькутта, Бомбей, Дели — они удержат. Армия и флот у них всё ещё сильнее, чем любые повстанческие силы.

Геринг удовлетворённо хмыкнул.

— Именно так и нужно. Чтобы болело долго. Чтобы каждый день приходили новые гробы. Чтобы Иден выглядел слабаком, который не может удержать империю.

Он взял со стола две маленькие стопки и разлил в них бурбон. Пододвинул одну Ланге.

— Пей до дна.

Они выпили. Бурбон прошёл по горлу горячим, чуть сладковатым потоком.

Геринг обрезал новую сигару, зажёг её и выпустил дым в сторону камина.

— С этого момента ты — мои личные глаза и уши в Абвере по индийскому направлению. Всё, что касается подготовки, всех агентов, всех каналов связи — докладываешь мне напрямую. Никаких отчётов через Канариса, никаких бумаг, которые могут попасть к кому-то ещё. И главное — никаких утечек. Ни единого слова за пределами этого кабинета.

Он подмигнул.

Ланге кивнул.

— Понял, господин рейхсканцлер.

Геринг налил ещё виски — теперь уже в те же бокалы, из которых пили коньяк.

— Хорошо. Тогда продолжим.

Он сделал глоток и вдруг рассмеялся — громко, от души.

— А теперь скажи честно: сколько ещё, по-твоему, продержится наш блестящий союзничек Муссолини?

Ланге отпил виски.

— Без нас — он почти ничего из себя не представляет. Дуче может кричать с балкона сколько угодно, устраивать парады, маршировать. Но когда дело доходит до войны, у него сразу заканчиваются деньги, бензин и патроны. Если мы перестанем поставлять уголь, сталь и технологии, то через пять лет, а скорее всего раньше — через три-четыре — у Италии не останется даже Африки. Абиссиния — это их потолок, и то только потому, что мы закрывали глаза на газ и давали кредиты.

Геринг улыбнулся шире.

— Точно подмечено. Дуче — это красивый мундир, громкие лозунги и пустой кошелёк. Но пока он нам нужен. Пусть отвлекает французов на Средиземном море, пусть угрожает британцам в Египте, пусть машет саблей. А мы будем делать настоящее дело.

Он потянулся к бутылке арманьяка, налил в оба бокала по небольшой порции — попробовать.

— Всё пока идёт так, как надо, Ланге. Всё складывается в одну картину.

Полковник посмотрел на рейхсканцлера. В словах Геринга звучала абсолютная уверенность, но Ланге не до конца понимал, какая именно картина складывается в голове у этого человека. Он просто кивнул.