— Знаю. В семь.

Она улыбнулась.

— Тогда до вечера, Джейкоб.

Он проводил её взглядом до поворота дорожки. Она шла легко, не оглядываясь.

Вернулся домой к часу. Съел бутерброд с сыром, почитал газету до конца. Потом прилёг, но сон не шёл — он просто лежал. В шесть встал, надел свежую рубашку, тёмно-синий галстук, тот же серый костюм, но теперь с жилетом. Пальто оставил дома — вечер обещал быть тёплым.

В шесть сорок пять вышел. Прошёл пешком до Plaza Street — двадцать минут неспешным шагом. По дороге купил в цветочном ларьке маленькую веточку мимозы.

Рут ждала у подъезда. Тёмно-синее платье до колена, жакет из твида, шляпка с вуалью, туфли на невысоком каблуке. На плечах лёгкое пальто цвета слоновой кости.

— Красиво, — сказал он, протягивая мимозу.

— Спасибо. Давно мне никто не дарил цветы.

Они пошли на Flatbush Avenue. Кафе «Linden’s» было небольшим, с деревянными панелями, круглыми столиками и лампами под абажурами из цветного стекла. Внутри пахло свежим хлебом и кофе. Они сели у окна.

Заказали кофе, яблочный пирог и сэндвич с ветчиной для него.

Разговор шёл спокойно. Она рассказала о дочери — ей было девять лет, она учится играть на пианино, но больше любит рисовать. О сыне — ему семь, обожает бейсбол, ходит на матчи Dodgers. Он слушал, кивал.

Рассказал о своей квартире, о пластинках Брамса, Бетховена.

— Помнишь, как мы танцевали под радио у тебя дома? — спросила она. — Ты всегда наступал мне на ноги.

— Я и сейчас наступлю, если начну танцевать.

Она засмеялась.

Они просидели до девяти сорока. Кафе постепенно пустело, официант начал протирать столы. Джейкоб заплатил, они вышли.

Вечер был мягким. Улицы освещались фонарями, витрины магазинов манили прохожих. Они пошли к Plaza Street медленно. По дороге она взяла его под руку — легко, без слов.

У подъезда она остановилась.

— Спасибо за вечер, Джейкоб. Давно не было так спокойно.

— Мне тоже понравилось. Может, повторим?

— Может.

Она поднялась на цыпочки, поцеловала его в щёку. Потом вошла в дом.

Он постоял минуту, глядя на закрывшуюся дверь. Потом повернулся и пошёл домой.

Добрался до Church Avenue в десять пятьдесят. Включил свет, открыл бутылку пива «Ruppert’s», налил в кружку. Сел в кресло, вытянул ноги.

Поставил пластинку — Бетховен, Шестая симфония, «Пасторальная». Он сидел, слушал музыку и постепенно засыпал. Когда пластинка закончилась, он нашёл в себе силы встать, убрать пластинку в конверт, выключить патефон. Погасил свет, прошёл в спальню и заснул крепким сном.

Март 1938 года. Ночь пришла в Пешавар. Облака закрыли луну, и только отдельные керосиновые фонари у входов в чайханы и у ворот больших домов давали слабые жёлтые пятна на земле. Абдур Рахим вышел из дома в половине первого ночи. Он заранее приготовил всё необходимое: тёмную курту из грубой домотканой шерсти, шаровары цвета старой глины, чархи с мягкой подошвой, которые почти не издавали звука при ходьбе. На голове была простая чёрная тюбетейка, низко надвинутая. В правом кармане лежал кожаный кошель с несколькими аннами и рупиями, в левом — складной нож с костяной рукоятью.

Он прошёл через двор, стараясь не задеть ногой глиняный кувшин, который Рам Лал всегда ставил у порога для утренней воды. Чёрный ход открывался в узкий проулок между двумя высокими глинобитными стенами. Абдур Рахим постоял несколько секунд, прислушиваясь. Только далёкий лай собак где-то у реки и редкий скрип колёс где-то на главной улице — обычные ночные звуки старого города. Он пошёл вперёд. Два квартала шёл пешком до условленного места. Проходил мимо знакомых поворотов: вот угол, где всегда стоит пустая корзина от торговца финиками, вот низкая арка, ведущая к внутреннему двору семьи Мехмуд-хана, вот стена, на которой дети мелом рисуют кривых всадников.

У старого склада на краю Кисса-Хвани его уже ждали. Арба стояла в тени высокой стены, запряжённая двумя крупными волами. Возле волов стояли трое мужчин. Абдул Карим, самый старший из них, высокий, с бородой до груди, в серой чалме, завязанной плотно, без лишних складок. Гулям Мустафа — коренастый, тяжёлый, с руками, привыкшими к тяжёлым мешкам, в потёртом жилете поверх курты. И Хафизуллах — самый молодой, двадцать два года. Абдур Рахим выбрал его в последний момент, потому что парень был сыном двоюродного брата жены Абдула Карима и потому что он умел молчать, когда требовалось.

— Всё на месте? — спросил Абдур Рахим тихо, подходя вплотную.

Абдул Карим кивнул один раз.

— Пшеница сверху, ящики под ними. Обвязали заново, верёвки свежие, но не белые — коричневые, как старая пенька. Сверху солома и два старых одеяла. С виду всё выглядит как обычная доставка в Лахор.

Абдур Рахим подошёл к арбе, провёл рукой по мешкам. Ткань грубая, местами заштопанная. Он нажал в нескольких местах — под верхним слоем чувствовалась твёрдая древесина. Ящики были тяжёлыми, гораздо тяжелее, чем обычные мешки с зерном такого же размера. Он знал, что внутри: винтовки Lee-Enfield, разобранные на части, несколько десятков магазинов, патроны в пачках по пятьдесят штук, несколько гранат Миллса, завёрнутые в промасленную бумагу. «Мука», как они называли это в записках. Четыре ящика — это примерно сто двадцать винтовок и всё, что к ним полагается. Достаточно, чтобы вооружить небольшой отряд. Или посеять панику.

— Проверяли, не скрипит ли арба? — спросил он.

Гулям Мустафа ответил:

— Смазали оси днём. Проехали сто ярдов туда-сюда — тихо. Волы спокойные, не мычат.

Абдур Рахим кивнул.

— Тогда идём. Первый пункт — кладовая за мечетью. Потом сарай на Форт-роуд. Потом за реку. Обратно порознь. Вместе не возвращаемся.

Они тронулись. Абдур Рахим шёл впереди на расстоянии двадцати шагов. За ним — арба, волы ступали медленно, копыта мягко стучали по утоптанному грунту. Абдул Карим и Гулям Мустафа шли по бокам, держа поводья. Хафизуллах замыкал шествие, оглядываясь каждые десять-пятнадцать шагов.

Первый отрезок пути был самый знакомый. От Кисса-Хвани до мечети Махабат Хан — десять минут спокойной ходьбы. Они миновали закрытые лавки, мимо которых днём текла толпа: вот ряд медных кувшинов, вот стопки ярких тканей, теперь сложенных и перевязанных, вот корзины с сушёным инжиром и абрикосами. Всё сейчас спало. Только из одной чайханы доносился слабый свет и приглушённый разговор двух голосов — ночные сторожа или просто бессонные старики.

Абдур Рахим свернул в проулок слева от мечети. Здесь дорога становилась уже. Он замедлил шаг, прислушиваясь. Где-то справа тихо скрипнула калитка. Он замер. Все остановились. Прошло десять секунд. Калитка больше не скрипела. Может, ветер. Может, кошка. Он махнул рукой — двигаться дальше.

Кладовая находилась за мечетью, в маленьком дворе, куда выходили задние двери нескольких домов. Дверь была деревянная, обитая жестью, с тяжёлым висячим замком. Рам Лал оставил её приоткрытой — щель была в два пальца. Абдур Рахим толкнул дверь плечом. Внутри темнота и запах сухого зерна. Он зажёг маленький фонарь с красным стеклом — свет почти не выходил наружу.

Они внесли два ящика. Каждый поднимали вчетвером — они слишком тяжёлые для одного или двоих. Положили в дальний угол, где всегда стояли пустые мешки из-под муки. Сверху навалили ещё двадцать мешков — настоящих, с пшеницей. Абдур Рахим проверил: если войти днём и посмотреть, то ничего не видно. Только куча мешков, как и всегда. Он потрогал стену за ящиками — холодный кирпич, никаких следов сырости. Здесь сухо. Хорошо.

Они вышли. Дверь закрыли. Абдур Рахим оглядел двор. Никого. Только слабый свет луны, пробившийся сквозь облака, упал на глиняную стену напротив.

Дальше — Форт-роуд. Дорога туда занимала почти двадцать минут. Они шли молча. Абдур Рахим то и дело останавливался, прислушивался. Один раз ему показалось, что далеко позади кто-то идёт — ритмичные шаги, слишком ровные для случайного прохожего. Он поднял руку. Все замерли. Шаги продолжались ещё несколько секунд, потом стихли — видимо, человек свернул в сторону. Абдур Рахим подождал минуту. Тишина. Двинулись дальше.