Сарай родственника стоял в конце длинного двора, за домом, где жили трое его племянников с семьями. Дверь сарая была приоткрыта — родственник знал, что ночью придут, но не знал зачем. Внутри был запах сена, старого дерева, немного дегтя. Абдур Рахим зажёг один красный фонарь. Два ящика внесли, поставили в угол за груду досок и пустых бочек. Сверху положили старые циновки, несколько мешков с соломой, рваные одеяла. Абдур Рахим прошёлся по сараю, проверяя, не будет видно ли что-то снаружи через щели в стенах. Нет. Всё хорошо.

Они вышли. Арба теперь была легче, но всё равно тяжёлой — мешки с зерном оставались для вида. Абдур Рахим посмотрел на небо. Облака начали расходиться — луна показалась наполовину. Плохо. Света больше, чем хотелось бы.

Последний отрезок был через Кабул-реку. Мост старый, деревянный, с высокими перилами. Доски скрипели под колёсами арбы. Абдур Рахим шёл рядом с волами, держа одну руку на поводьях. Внизу текла вода — чёрная, спокойная, иногда отражала огонёк фонаря на том берегу. На середине моста он остановился. Прислушался. Только плеск воды и далёкий лай собак. Никого.

На той стороне начинался старый квартал, где были узкие улочки, дома из глины и камня и много заброшенных помещений. Они свернули в третий проулок слева. Там стоял дом без окон, который когда-то принадлежал торговцу коврами, потом торговец разорился, и дом теперь пустовал. Подвал имел отдельный вход — железная дверь, врытая в землю под углом. Абдур Рахим подошёл, постучал три раза.

Дверь открылась почти сразу. Вышел мужчина в тёмной одежде, лицо закрыто концом чалмы. Он не сказал ни слова. Только кивнул и отступил в сторону. Они внесли два последних ящика. В подвале было сыро, пахло землёй и плесенью, но не сильно. Ниша в стене — как раз то место, о котором говорил Икбал Хан. Ящики поставили туда, заложили старыми досками, потом закидали тряпьём и кусками штукатурки. Сверху положили несколько пустых мешков.

Мужчина закрыл дверь. Абдур Рахим и его люди вышли. Арба теперь была почти пустой — только мешки с зерном для отвода глаз. Они вернулись через мост тем же путём. Абдур Рахим шёл последним. Он несколько раз останавливался, прислушивался. Никто не следовал за ними. По крайней мере, он не слышал.

У Кисса-Хвани они разошлись. Абдул Карим повёл волов в стойло на окраине. Гулям Мустафа ушёл в сторону своего дома за рекой. Хафизуллах пошёл пешком к себе в квартал. Абдур Рахим остался один. Он прошёл ещё два квартала, потом свернул в знакомый проулок. Только тогда, убедившись, что вокруг никого, он вошёл в свой двор через чёрный ход.

Рам Лал спал — или притворялся спящим. Абдур Рахим прошёл в кабинет, зажёг маленькую лампу. Открыл блокнот. Рука чуть дрожала. Он написал аккуратно, мелкими буквами: «Март. Четыре ящика приняты и размещены.»

Закрыл блокнот. Убрал в ящик стола, под старые счета и квитанции. Потом долго сидел без движения, глядя на календарь на стене. Он погасил лампу. В комнате стало темно. Только слабый свет луны пробивался сквозь щель в ставне. Абдур Рахим сидел ещё минут десять. Потом пошёл спать. До утра оставалось меньше четырёх часов.

Но он знал: сон будет коротким. А тревога — долгой.

На следующий день Абдур Рахим вышел из дома около полудня. Солнце уже поднялось высоко. Он надел ту же серую шерстяную курту и жилет, что были на нём ночью, проверил кошель — несколько рупий и анн, ничего лишнего — и вышел на улицу через главный двор.

У поворота к мечети, как всегда в это время, стояла рикша. Это был знакомый парень, который возил его часто по городу: худой, жилистый, с постоянной привычкой жевать бетель, отчего уголки губ всегда были чуть красноватыми. Рикша увидел Абдур Рахима, выпрямился, вытер пот со лба краем полотенца, перекинутого через плечо.

— Куда сегодня поедем, сахиб?

— На северную окраину. За старую железнодорожную ветку, к кирпичному заводу, который давно не работает.

Парень кивнул, не задавая вопросов — он давно привык, что Абдур Рахим редко объясняет направления подробнее. Абдур Рахим сел на узкое сиденье, рикша взялся за ручки и побежал. Колёса тихо скрипели по утоптанной земле.

Сначала путь лежал через центр. Они проехали мимо ряда лавок с медной посудой: торговцы разложили на прилавках кувшины, подносы, чайники — всё было начищено до зеркального блеска. Рядом начинался квартал ювелиров. В открытых витринах лежали тяжёлые браслеты, тонкие цепочки, перстни с мелкими камнями. Из глубины мастерских доносился размеренный стук молоточков — ювелиры работали над новыми изделиями. Люди двигались неспешно: женщины в ярких шальварах несли на головах корзины с овощами и фруктами, мужчины останавливались у чайхан, чтобы выпить стакан чая. Дети носились по переулкам с деревянными обручами, катя их длинными палками; пыль поднималась маленькими облачками и тут же оседала.

Абдур Рахим смотрел по сторонам. Всё шло своим привычным чередом. У входа в почтовое отделение стояли два британских солдата в форме цвета хаки. Один опирался на винтовку, второй курил сигарету и что-то говорил местному почтальону в красной фуражке. Взгляд солдата скользнул по рикше — ещё один прохожий в сером, ничего примечательного. Абдур Рахим отвернулся первым.

Дальше улица стала шире. Здесь начинались склады и мелкие мастерские. Проехали мимо кожевенной лавки — оттуда тянуло тяжёлым запахом дублёной кожи. Рядом на ковре торговец разложил стопки овчин и козьих шкур. Рикша ловко обогнул телегу, нагруженную сеном: осёл упрямо стоял посреди дороги, возница только махнул рукой и крикнул что-то шутливое. Абдур Рахим чуть улыбнулся уголком рта.

За большим базаром движение заметно поредело. Улицы стали тише, дома — ниже, проще, часто просто глинобитные стены с маленькими двориками. Здесь жили в основном рабочие с заводов, носильщики, мелкие ремесленники. Абдур Рахим заметил старуху, сидевшую на пороге своего дома: она чистила рис от мусора в большом медном тазу, медленно перебирая зёрна пальцами. Рядом трое мальчишек лепили из глины маленькую крепость с башнями — один из них поднял голову, увидел рикшу и помахал рукой. Рикша улыбнулся в ответ, показал язык. Дети засмеялись.

Дорога начала подниматься вверх. Рикша замедлил бег. Абдур Рахим достал из кармана монету, протянул вперёд.

— Держи. И подожди меня у завода. Часа полтора, может два.

— Как прикажете, сахиб.

Кирпичный завод показался впереди — длинное приземистое здание с высокой бездействующей трубой. Вокруг лежали груды битого красного кирпича, ржавые рельсы уходили в никуда, несколько сараев стояли с открытыми дверями, внутри виднелись старые формы и сломанные тележки. Абдур Рахим попросил остановиться у задней стены, подальше от дороги. Расплатился, добавил четыре анны сверху и отпустил рикшу до условленного времени.

Он прошёл вдоль стены, завернул за угол. Под старым навесом, где когда-то хранили уголь, стоял Икбал Хан. На нём был длинный плащ серо-коричневого цвета, аккуратно завязанная белая чалма. Рядом на земле сидел мальчик лет двенадцати и чистил глиняную трубку тонкой щепкой. Увидев Абдур Рахима, Икбал Хан кивнул мальчику — тот молча встал и ушёл в сторону пустыря, не оглядываясь.

— Салам алейкум.

— Ва алейкум ассалам. Садись в тень, здесь прохладнее.

Они устроились на двух старых деревянных ящиках. Икбал Хан достал из сумки небольшой термос и два стакана. Налил чай — горячий, густой, с молоком и кардамоном. Абдур Рахим взял стакан обеими ладонями, подержал, чувствуя тепло через тонкое стекло.

— Ночь прошла без происшествий, — начал он тихо. — Все ящики размещены по местам. В кладовой за мечетью, в сарае на Форт-роуд и в старом доме за рекой. Никто не подходил близко, никто ничего не спрашивал. Люди разошлись ещё до первых петухов. Арбу увели в стойло на окраине.

Икбал Хан кивнул, глядя куда-то в сторону, на груды кирпича, поросшие сухой травой.

— Хорошо. Первая часть выполнена чисто. Теперь остаётся ждать. Те, кому предназначен груз, сами придут и заберут. Не раньше чем через семь—десять дней. Может, двенадцать. Тебе больше не придётся касаться этих ящиков. Ни проверять, ни перекладывать.