— А если найдут?

Икбал Хан улыбнулся.

— Если найдут — тогда другое дело. Но они не найдут. Ящики размещены в разных местах. Никто не знает всех сразу. Даже те, кто помогал прятать, знают только про своё место. Если кого-то возьмут — а я уверен, что никто не попадётся, — след не приведёт дальше одного-двух человек. А к тебе тем более не приведёт.

Абдур Рахим кивнул, но внутри всё равно оставалось сомнение.

— Мирза-хан говорил прямо: осторожность сейчас дороже золота.

— Он прав. Осторожность нужна. Поэтому я и сказал тебе тогда: не подходи к тем местам. Не проверяй. Не спрашивай. Живи как жил. Ходи на базар, проверяй поставки сухофруктов, сиди в чайхане по вечерам. Ничего не меняй. Чем меньше лишних движений — тем лучше.

Они посидели молча. Чай допили. Икбал Хан собрал термос и корзину.

— Встретимся не скоро. Если что-то изменится — записку получишь обычным способом. А пока — держись спокойно. Всё идёт по плану.

Они пожали руки. Икбал Хан ушёл первым, через пролом в заборе. Абдур Рахим остался под навесом ещё минут пять. Смотрел на пыльную дорогу, на груды битого кирпича. Потом встал и медленно пошёл к арбе.

Возница ждал, уже запряг мула. Они поехали обратно в город. Дорога была такой же, как утром, только солнце теперь светило ярче. Абдур Рахим сидел и смотрел на дома, на людей, на повседневную жизнь. Всё выглядело спокойно. Но слова Мирза-хана и ответ Икбал Хана продолжали звучать в голове.

В центре он попросил остановиться у чайханы на углу Форт-роуд. Расплатился с возницей и отпустил его. Зашёл внутрь, выбрал место в дальнем углу, подальше от входа. Заказал чай и лепёшку. Сел, глядя на улицу через открытую дверь.

Люди проходили мимо: торговцы несли корзины с манго, женщины в ярких шальварах шли с покупками, мальчишки гоняли мяч. Британский патруль прошёл два раза — четыре солдата в хаки, винтовки через плечо. Они смотрели по сторонам, но без особого интереса. Просто шли по маршруту. Абдур Рахим отвернулся, когда они проходили мимо.

Он пил чай медленно. Лепёшка лежала нетронутой. Мысли возвращались к одному и тому же. Если британцы действительно усилят посты — что тогда? Обыски на мосту. Проверки складов. Вопросы к носильщикам. Кто-то может вспомнить арбу с волами в марте. Кто-то может сказать лишнее за пару рупий. А потом цепочка потянется дальше.

Икбал Хан говорил уверенно. Но Абдур Рахим знал город лучше. Здесь всё связано. Один человек рассказывает другому, другой — третьему. Слухи распространяются быстрее ветра в горах. И если начнут копать — найдут не только ящики. Узнают имена. Найдут связи.

Он сидел больше часа. Чай остыл. Лепёшка так и осталась на тарелке. Вокруг шумели голоса посетителей, звенели стаканы, кто-то смеялся над шуткой. Абдур Рахим смотрел на всё это и чувствовал себя, будто существует отдельно от всех. Будто между ним и остальным городом появилась невидимая стена.

Наконец он встал, оставил деньги и вышел. Он пошёл пешком домой, не торопясь. Проходил мимо знакомых мест: вот лавка медника, где всегда начищенные кувшины блестят на солнце; вот ряд с тканями, где женщины выбирают яркие шали; вот чайхана, где старики сидят с чётками и смотрят на прохожих.

Дома Рам Лал открыл дверь. Абдур Рахим кивнул ему и прошёл прямо в кабинет. Зажёг лампу. Достал блокнот. На новой странице написал мелкими буквами:

«Апрель. Встреча с И. Х. у завода. Рассказал о словах Мирза-хана. Он считает, что ничего не изменится. Но мысли не уходят.»

Закрыл блокнот. Потом вышел во двор. Сел на скамью под инжирным деревом. Небо темнело. Первые лампы зажигались в окнах соседних домов. Вечерний ветер принёс запах дыма от очагов и ароматы готовящейся еды.

Абдур Рахим сидел и думал. Город вокруг жил своей жизнью. Дни шли один за другим. Но он чувствовал, что вся привычная жизнь может в любой момент измениться.

Апрель 1938 года. Мумбаи.

Ночью, когда поезд с грузом наконец прибыл, город спал тяжёлым сном. Запасной путь за старым пакгаузом в Дадаре освещали только два тусклых фонаря на высоких столбах — их жёлтый свет падал длинными полосами на рельсы и на платформу, где уже ждали четверо носильщиков в потрёпанной форме. Они стояли молча, не перебрасываясь ни словом, лишь изредка переглядывались, когда паровоз, покрытый сажей и пылью долгого пути из Дели, медленно остановился с усталым, протяжным вздохом.

Двое мужчин из Пешавара, переодетых в простых торговцев мукой, держались чуть в стороне — у тележки с пустыми корзинами. Один из них, высокий, с аккуратно подстриженной бородой, едва заметно кивнул Абдул Хакиму, который появился последним. Абдул Хаким перелез через низкий забор со стороны старого склада, где днём разгружали уголь. На нём была обычная одежда: выцветшая лунги пыльного цвета, такая же курта, платок, завязанный так, чтобы закрывать нижнюю часть лица. Он не спешил — прошёл вдоль вагона, сверился с номерами, потом кивнул старшему носильщику.

Разгрузка началась сразу. Сначала снимали настоящие мешки с мукой и укладывали их на платформу ровными рядами, создавая видимость обычной ночной работы. Под ними лежали ящики — длинные, обитые жестью по углам, с надписями на английском: «Spices — Bombay Merchants» или «Flour — Karachi Mill». Маркировка выглядела аккуратно, краска ещё не облупилась. Ящики снимали по двое, осторожно, без стука. Абдул Хаким стоял рядом и говорил шёпотом:

— Эти с винтовками… те с карабинами… тут с патронами… там с динамитом…

Ящики с динамитом упаковали лучше всего: шашки внутри были завёрнуты в промасленную ткань и паклю, чтобы не гремели при переноске. Их ставили на тележки последними. Рафик, молодой носильщик с тонкими запястьями, однажды чуть не уронил такой ящик — он накренился, и Абдул Хаким успел подхватить его плечом. Рафик шепнул:

— Тяжёлые, будто камни.

Абдул Хаким только кивнул.

Вскоре весь груз оказался на нескольких ручных тележках. Первую партию — ящики, предназначенные для Дхарави, — увезли сразу. Исмаил с двумя помощниками ждал у водокачки за рынком. Они перегрузили ящики в старые повозки, накрыли циновками и рваными мешками, а потом медленно уехали в сторону трущоб. Абдул Хаким пошёл следом пешком — убедился, что повозка свернула в нужный переулок и что за ней никто не идёт. Только тогда вернулся к станции.

Вторая группа забрала ящики в район Матунги. Их везли на тележке, которую толкали двое мужчин в одежде уборщиков — двигались неторопливо, будто везли товар на утренний базар. Абдул Хаким смотрел, пока тележка не скрылась за углом старого рынка.

К четырём часам утра на платформе остались только его пять ящиков — три для Бандры, два для Виле-Парле. Он сам перевязал их верёвками крест-накрест, проверил каждую доску и каждую щель. Потом подозвал рикшу — старого, с облезлой краской на коляске. Тот не задавал вопросов: взял деньги вперёд и помог погрузить ящики — два под сиденье, три на крышу, всё накрыто мешковиной и старым одеялом. Абдул Хаким пошёл рядом, иногда подталкивал колёса, когда рикша застревал в выбоинах или песке.

В Бандре они остановились за старым рынком, в узком дворе между двумя домами. Карим, бывший портовый грузчик, а теперь владелец маленькой рыбной лавки, уже ждал у ворот сарая. Он открыл дверь без звука. Абдул Хаким занёс три ящика внутрь и поставил их у дальней стены — за грудой старых корзин для рыбы и пустых ящиков из-под льда. Карим принёс несколько мешков из-под риса и накрыл всё сверху. На вид получилось обычное хранилище — куча тряпья, корзин и пустой тары. Они обменялись коротким рукопожатием. Абдул Хаким вышел первым, Карим запер дверь и ушёл в дом.

Осталось два ящика. Путь занял больше двух часов — Абдул Хаким выбрал длинную дорогу через пригороды, где фонарей почти не было, а патрули после полуночи не ездили. Рикша устал, пот тёк по его лицу, но он молчал. Когда небо на востоке начало сереть, они дошли до заброшенной лачуги за железной дорогой. Доски пола были приподняты заранее — Абдул Хаким готовил это место две недели назад. Он спустил ящики в подполье, уложил их на пустые мешки, чтобы дерево не касалось земли, потом забил доски обратно гвоздями из жестяной банки, лежавшей здесь же. Сверху набросал сухой земли, листьев, веток. Даже при дневном свете ничего не было бы видно.