— Сам не ожидал и даже никогда к этому не стремился. Пришлось привыкать.

Хироси улыбнулся.

— Пойдём посидим? Давно не виделись. Есть одна забегаловка неподалёку — не изменилась с тех пор, как я там пил после ночных смен.

Кэндзи кивнул.

Они свернули в переулок за углом дома № 17. Старая забегаловка «Ити-рёмен» всё так же стояла на месте: красный фонарь над входом, деревянные сёдзи с потемневшей бумагой, запах горячего масла и сакэ, который чувствовался ещё на улице. Внутри было тепло, полутемно, пахло жареными блюдами и дымом от маленькой жаровни.

Хозяин — пожилой мужчина с седыми усами — узнал Хироси сразу:

— Какие люди! Давно не заходили.

— Привет, дядя. Привёл старого друга. Два места в углу, пожалуйста.

Они сели за низкий столик у стены. На столе уже стояли маленькие фарфоровые чашечки и кувшин с горячей водой для подогрева сакэ.

Хироси заказал:

— Бутылку «Хакуцуру» тёплого. Яки-тори — шесть шампуров, три куриных, три из печени. Эдамамэ — большую миску. Окономияки одну — с капустой и свининой. И тэмпуру — креветки и овощи, четыре штуки.

Хозяин кивнул и ушёл на кухню.

Через пять минут принесли первую бутылку. Хироси разлил.

— За встречу. И за то, что нас ещё не совсем прижали.

Чокнулись. Сакэ было горячим, с чистым рисовым вкусом и лёгкой сладостью.

Следом принесли эдамамэ — ярко-зелёные стручки, тёплые, посыпанные крупной морской солью. Кэндзи взял один, надкусил, выдавил бобы в рот — они были солоноватые и нежные.

— Как там в Осаке? — спросил он.

Хироси отложил чашечку.

— Жёстче, чем здесь. В Токио ещё можно дышать — пусть и через платок. У нас каждый материал проходит три круга цензуры. Напишешь про рост цен на уголь — звонок из префектуры: «Не нагнетать». Упомянешь очереди за рисом — «Это деморализует людей». Скоро и про погоду писать будет опасно — и там найдут провокацию и увидят нелояльность.

Кэндзи кивнул. Он знал разницу между столицей и провинцией и слышал про цензуру за пределами Токио.

Принесли яки-тори. Шампуры лежали на узкой тарелке, дымящиеся, с блестящей глазурью из соевого соуса и мирина. Куриные кусочки были сочными, с хрустящей корочкой; печень — мягкой, чуть горьковатой. Кэндзи взял один шампур, откусил — мясо таяло во рту.

— А здесь? — спросил Хироси. — В «Асахи» ещё дают писать хоть что-то кроме официоза?

— Дают. Но каждый день ты чувствуешь, как будто идёшь по канату. Утром приходят директивы: что выделять, что обходить. Премьер и его аппарат хотят, чтобы газета была только рупором. Никаких вопросов, только единство и подъём. Мы пишем о заводах, о призыве, о людях, которые жертвуют всё на нужды армии. А о том, что люди устали… молчим.

Хироси налил вторую порцию.

— В Осаке на прошлой неделе чуть не закрыли одну мелкую газетёнку. Всего за письмо читателя о карточках на сахар. Сказали: «Подрывает моральный дух». Теперь там работает один человек — и тот следит, чтобы ничего не проскочило.

Окономияки принесли на чугунной сковороде — толстый блин из капусты, свинины, яиц и теста, политый соусом, майонезом и посыпанный сушёными водорослями и бонито. Кэндзи отрезал кусок — горячий, сочный, с хрустом капусты и солоноватым вкусом соуса.

— Помнишь, как мы в двадцать девятом писали про биржевой крах? — сказал Хироси. — Тогда хоть можно было называть вещи своими именами. Теперь — только «временные трудности, которые мы преодолеем».

Кэндзи кивнул, откусывая ещё кусок окономияки.

Принесли тэмпуру: четыре креветки в золотистой хрустящей корочке, ломтик батата, кусочек тыквы, стручок зелёной фасоли. Всё лежало на промокательной бумаге, ещё шипя от масла. Кэндзи взял креветку, обмакнул в тэнцуй — лёгкий соус из даши, соевого и тёртого редиса.

Они открыли следующую бутылку сакэ — уже холодную, поставленную в кувшин со льдом. Вкус стал резче, с чистой кислинкой.

— А у тебя как жизнь? — спросил Хироси, меняя тему. — Всё один?

Кэндзи улыбнулся.

— Не женат пока, но не совсем один. Встречаюсь с девушкой. Завтра как раз идём в Уэно погулять.

— Вот это новость. Кто она?

— Её зовут Мицуко. Работает в университетской библиотеке Васэда. Спокойная, любит старые книги, гравюры. Познакомились на дне рождения у общего друга.

Хироси поднял чашечку.

— За это точно выпьем. Давно пора тебе было найти кого-то. А то всё газета да газета.

Выпили. Сакэ уже мягко грело изнутри.

Они продолжали есть и говорить. Эдамамэ закончились — остались только пустые стручки. Яки-тори тоже съели. Окономияки разошёлся почти полностью — остался только маленький кусочек, который Хироси доел последним. Тэмпура исчезла быстро — особенно креветки.

Хозяин принёс следующую бутылку. К этому времени в забегаловке осталось всего три столика с людьми: они, двое мужчин за стойкой и пожилая пара в дальнем углу.

Разговор перешёл на старые времена: как они когда-то дежурили до утра, как пили кофе в три часа ночи, чтобы не уснуть, как Хироси учил Кэндзи правильно задавать вопросы чиновникам. О том, как изменился Токио: новые линии метро, больше автомобилей, витрины «Мицукоси» с французскими духами по карточкам.

В 21:50 Хироси посмотрел на часы.

— Пора идти. Завтра рано вставать.

Они расплатились — Хироси настоял, что платит он, потому что приехал в гости. Хозяин поклонился на прощание.

На улице было прохладно. Лепестки вишен падали с деревьев вдоль переулка.

— Береги себя в Осаке, — сказал Кэндзи.

— И ты здесь тоже будь осторожен. Не рискуй зря.

Они пожали руки. Хироси повернул к станции, Кэндзи пошёл домой.

Он пришёл около одиннадцати. В квартире было тихо. Он лёг спать с ощущением, что впервые за долгое время следующий день проведёт не как главный редактор, а просто как человек.

3 апреля 1938 года. Токио.

Утро выдалось ясным и мягким. Температура поднялась до плюс восемнадцати градусов — было тепло, чувствовалось, что лето не за горами. В воздухе витал сладкий аромат цветущих вишен, смешанный с запахом травы и далёкого дыма от уличных жаровен.

Кэндзи Ямада вышел из дома в 9:15, надел лёгкое серое пальто поверх костюма, но оставил его расстёгнутым. Трамвай довёз его до станции Уэно за двадцать пять минут. По пути он смотрел в окно: улицы заполнялись людьми, направлявшимися в парк, женщины несли свёртки с едой, мужчины несли коврики и бутылки сакэ.

Он пришёл к главным воротам парка Уэно ровно в десять. Мицуко уже ждала его — она стояла чуть в стороне от толпы, в светло-бежевом хаори поверх кимоно с узором из мелких вишнёвых цветов. В руках у неё была небольшая плетёная корзинка, покрытая белой тканью. Волосы собраны в аккуратный узел, заколоты простой шпилькой из черепахового панциря. Когда она увидела Кэндзи, её лицо осветилось улыбкой.

— Доброе утро, Ямада-сан. Вы пришли точно вовремя.

— Доброе утро, Мицуко-сан. Рад вас видеть. День обещает быть прекрасным.

Они поклонились друг другу и прошли через ворота. В парке уже собралось множество людей. Главная аллея, ведущая от входа к пруду Синобадзу, превратилась в реку розового цвета. Вишнёвые деревья стояли в полном цвету — ветви покрыты тысячами цветов, лепестки падали медленно, покрывая землю тонким слоем. Семьи расстилали синие брезенты и циновки прямо под деревьями, раскладывали коробки с бэнто, бутылки сакэ, термосы с чаем. Дети бегали между группами, собирая упавшие лепестки. Где-то дальше звучала музыка — кто-то играл на сямисэне простую мелодию.

Кэндзи и Мицуко пошли по главной аллее медленно, не торопясь. Лепестки оседали на их плечах, на волосах Мицуко. Она подняла руку и поймала один в воздухе.

— Каждый год думаю, что это чудо. Так быстро расцветают — и так быстро опадают.

— Да, — ответил Кэндзи. — Но именно поэтому мы приходим смотреть. Чтобы успеть всё увидеть.

Они говорили о простых вещах. О том, как в этом году вишни зацвели на неделю раньше обычного — наверное, из-за тёплой зимы. О новых маршрутах трамваев — теперь до Уэно можно доехать почти без пересадок из многих районов. О выставке в Национальном музее — там показывали старые свитки с видами Эдо, и Мицуко собиралась сходить туда на следующей неделе.