Закрыл блокнот, спрятал обратно. Потом лёг на циновку, закрыл глаза. Нужно было обдумать, насколько слова молодого парня могут быть полезны или опасны.

Если Фарид действительно знает детали, которых не должен знать, значит, утечка идёт не только через британского агента, о котором говорили на базаре. Значит, кто-то из своих уже открыл рот — и рассказал не тому человеку. Или Хабибулла сам решил проверить, как Бертольд отреагирует на такую новость. В любом случае, торопиться нельзя.

К вечеру Бертольд вышел снова. Он пошёл не на базар, а к реке, в нижний квартал, где стояли старые дома из сырцового кирпича. Там, среди узких улочек, он нашёл место, откуда был виден двор, о котором говорил Хабибулла. Дом Фарида стоял вторым от угла — невысокий, с плоской крышей, во дворе росло несколько чахлых гранатовых деревьев. Бертольд не подходил близко. Он присел на камень у стены соседнего дома, завернулся в платок так, чтобы лицо было почти закрыто, и стал ждать.

Через час из дома вышел молодой парень — высокий, худощавый, в светлой рубахе и чёрной шапочке. Он огляделся, потом пошёл в сторону базара быстрым шагом. Бертольд подождал, пока тот скроется за поворотом, и пошёл следом — на расстоянии.

Фарид пришёл в чайхану «У реки» — не ту, где обычно собирались контрабандисты, а маленькую, где сидели в основном местные жители квартала. Бертольд не вошёл внутрь. Он остановился через дорогу, у стены старой лавки, и стал смотреть через открытую дверь.

Фарид сел за стол к двум мужчинам лет тридцати. Они заказали чай и лепёшки. Разговор шёл громко — о ценах на муку, о том, что в этом году пшеница уродилась лучше, чем в прошлом. Потом Фарид перешёл на другое.

— Скоро всё изменится, — сказал он, понизив голос, но всё равно достаточно громко, чтобы слышали соседи. — Караван пойдёт. Если всё получится, можно будет купить землю, дом новый построить.

Один из мужчин засмеялся.

— Ты опять за своё? Винтовка твоя небось уже заржавела.

— Не заржавела, — ответил Фарид. — Я её вчера чистил. Стреляет как новая. А караван — это не сказки. Люди говорят.

Бертольд слушал ещё несколько минут. Ничего нового парень не сказал — те же слова про караван, про оружие, про сроки. Но говорил уверенно, будто знал больше, чем остальные.

Потом Фарид поднялся, попрощался и ушёл. Бертольд не пошёл за ним. Он вернулся домой другой дорогой, через старый мост. По пути он думал о том, что Хабибулла, возможно, прав — такой язык может привлечь внимание. Но пока это был просто шум. Шум, который можно использовать. Если британцы услышат про караван, они начнут готовить засаду в одном месте, а груз пойдёт совсем в другом. Пусть Фарид болтает. Пусть его слушают. Главное — чтобы он не знал настоящих маршрутов и настоящих имён.

На следующий день Бертольд пошёл на базар рано утром. Он купил немного специй, потом прошёл к ряду с тканями. Там, среди торговцев шёлком, он заметил Наджиба из Газни — того самого, о котором говорил мулла Абдуррахман. Наджиб стоял у прилавка, торговался за отрез хлопка. Бертольд подошёл ближе, сделал вид, что выбирает товар рядом.

Наджиб заметил его, кивнул коротко.

— Салам, Абдулла-джан.

— Ва алейкум, Наджиб-сахиб. Как дела? Как дорога?

— Дорога пыльная. А дела — как всегда.

Они поговорили о ценах на хлопок, о дожде, который так и не пришёл. Потом Бертольд спросил как бы между делом:

— Слышал, в квартале у крепости молодой парень много говорит. Фарид зовут. Ты его знаешь?

Наджиб пожал плечами.

— Слышал. Болтливый. Но вреда от него пока нет. Молодой, хочет казаться важным. Пусть говорит. Когда поймёт, что слова дорого стоят, сам замолчит.

Бертольд кивнул.

Они разошлись. Бертольд купил ещё немного орехов и вернулся домой. Весь день он провёл в размышлениях. Фарид мог быть просто хвастуном. Мог быть тем, кто случайно услышал обрывки разговоров. А мог быть и ниточкой к тому, кто действительно передаёт сведения британцам. Пока рано решать, что делать. Нужно было ждать.

Прошло два дня. Хабибулла не сидел на месте. Он знал, что Бертольд ждёт от него действий, но без лишнего шума. Шум, впрочем, получился неизбежным — в Кабуле ничто не остаётся незамеченным.

Он вышел из дома на рассвете, когда улицы ещё были пустыми. Прошёл через нижний квартал, где дома стояли вплотную, а между ними тянулись узкие проходы, заваленные мусором и сухими ветками. Во дворе за низкой глиняной оградой он нашёл Зарифа. Тот сидел на земле, спиной к стене, колени подтянуты к груди. Глаза полузакрыты, пальцы перебирают воздух, будто ловят невидимые нити. Рубаха грязная, ворот разорван, на подбородке и вокруг рта — тёмные следы копоти от трубки.

Хабибулла присел на корточки в двух шагах.

— Салам, Зариф.

Зариф медленно поднял голову. Узнал. Кивнул, не улыбаясь.

— Ва алейкум ассалам.

Хабибулла достал из внутреннего кармана рубахи маленький свёрток из промасленной бумаги, развернул его на ладони. Кусок опиума — тёмный, плотный, с лёгким маслянистым блеском, размером примерно с крупный грецкий орех.

Зариф смотрел на опиум неотрывно. Губы шевельнулись.

— Свежий?

— Самый свежий, — ответил Хабибулла. — Бери.

Зариф протянул руку, взял осторожно, будто боялся, что свёрток исчезнет. Понюхал, закрыл глаза на секунду.

— Хороший, — прошептал он.

— Это за сегодня, — сказал Хабибулла. — А если сделаешь, о чём попрошу, получишь ещё два таких же. И завтра, и послезавтра — тоже.

Зариф открыл глаза. В них мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Что нужно?

Хабибулла говорил тихо:

— Есть парень. Фарид. Из квартала у старой крепости. Высокий, худой. Носит светлую рубаху и чёрную шапочку. Часто сидит в чайхане «У реки». Ты его видел?

Зариф подумал, кивнул.

— Болтает громко. Про караваны, про оружие.

— Да, это он. Плохой человек. Вор. Негодяй. Обижает людей, лезет куда не просят. Нужно его проучить. Чтобы замолчал. Чтобы другим неповадно было.

Зариф помолчал, повертел опиум в пальцах.

— Как?

— Подойдёшь к нему вечером. В той же чайхане. Скажешь громко, чтобы все слышали: он приставал к твоей сестре. Обвинишь. Он станет отрицать. Тогда достанешь нож. Несколько ударов — не больше.

Зариф смотрел на опиум. Потом поднял взгляд.

— А если меня сразу убьют?

— Не убьют. В чайхане всегда много народу. Они тебя свяжут. Посидеть придётся несколько дней, может, неделю — потом отпустят. А опиум будет ждать тебя после. Я позабочусь.

Зариф долго молчал. Потом кивнул.

— Ладно. Сделаю.

— Сегодня. После заката. Он приходит туда обычно около восьми.

Хабибулла встал, оставил Зарифа с опиумом в руках и ушёл, не оборачиваясь.

Вечер пришёл быстро. В чайхане «У реки» зажгли керосиновые лампы. Свет дрожал на глиняных стенах. Посетителей было немного: трое пожилых мужчин играли в нарды, постукивая костяшками по доске; двое молодых ели плов из общей тарелки; хозяин за прилавком протирал пиалы.

Фарид пришёл одним из последних. Сел за столик у стены, заказал чай и лепёшку. Рубаха светлая, чистая, чёрная шапочка сдвинута на затылок. Он выглядел спокойным, даже довольным — улыбнулся хозяину, когда тот принёс заказ, отломил кусок лепёшки, стал есть не торопясь.

Зариф появился минут через пятнадцать. Он вошёл пошатываясь — принял немного опиума заранее, чтобы унять дрожь в руках. Нож прятал под рукавом длинной рубахи — старый, с деревянной рукоятью, лезвие недавно точеное.

Он увидел Фарида сразу. Подошёл к столику, остановился напротив.

— Ты Фарид? — спросил он громко.

Фарид поднял голову.

— Да. А ты кто?

— Ты к моей сестре лез, — сказал Зариф, повышая голос так, чтобы услышали все в чайхане. — Приставал к ней на улице. Думал, никто не узнает? Думал, можно безнаказанно приставать к невинной девушке?

В помещении стало тихо. Игроки в нарды замерли. Хозяин перестал протирать пиалу.

Фарид нахмурился, отложил лепёшку.