Он не удержал.
Не схватил.
Только тихо спросил в спину:
— Что мне делать, Элина?
Я остановилась.
И только потому, что этот вопрос прозвучал не от лорда, не от мужа, не от мужчины, привыкшего брать. А от человека, который действительно дошел до края своего незнания.
— Быть рядом, — сказала я, не оборачиваясь. — Но так, чтобы мне не пришлось за это платить собой.
После этого я вышла.
В коридоре было чуть прохладнее.
Чище.
Слабее пахло дымом.
Я дошла до окна, оперлась ладонью о подоконник и только там позволила себе закрыть глаза.
Быть рядом, но так, чтобы мне не пришлось за это платить собой.
Наверное, это и была вся суть того, что я теперь могла от него принять.
Не больше.
Пока — не больше.
Ночь тянулась медленно.
Девочка спала.
Старик в правом крыле дышал легче.
У женщины Яра наконец перестали ледянеть руки.
Дарек ругался тише обычного.
Значит, шел на поправку.
Ближе к рассвету люди начали стихать.
Не здороветь.
Просто переставали балансировать на самом краю.
Я сидела у очага в пустой комнате рядом с кухней, когда туда вошел Рейнар.
Беззвучно.
Как вошел бы человек, который уже понял цену каждого лишнего звука в доме с больными.
— Можно? — спросил он.
Вот еще одно новое слово.
Я кивнула.
Он сел напротив, с другой стороны огня.
Между нами потрескивали поленья.
Пламя било в кирпич, рисуя на стенах живые отблески. За дверью глухо шла жизнь лечебницы, но здесь, у очага, на несколько минут стало почти тихо.
Не мирно.
Просто тихо.
— Я всегда думал, — сказал он, глядя в огонь, — что если наступит тяжелый час, я сумею быть рядом правильно.
Я слушала.
— А оказалось, что тяжелый час у тебя был задолго до этой лихорадки. Просто я его не увидел.
Я медленно выдохнула.
Смотрела тоже в огонь.
Потому что смотреть на него сейчас было опасно.
— Это не делает вас чудовищем, — сказала я.
Он перевел взгляд на меня.
— Спасибо.
— Не благодарите. — Я чуть пожала плечами. — Это просто правда. Чудовища бьют намеренно. А вы… слишком долго были слепы.
— Иногда мне кажется, что это хуже.
Я покачала головой.
— Нет. Просто больнее в осознании.
Он молчал.
Потом вдруг спросил:
— Ты когда-нибудь была счастлива со мной?
Вопрос ударил так тихо, что сначала я даже не поняла, как глубоко.
Я долго не отвечала.
Потому что воспоминание пришло сразу.
Не о свадьбе.
Не о холодном столичном доме.
О каком-то зимнем вечере в первый месяц брака, когда мы ехали вдвоем через заснеженный парк, и он, думая о чем-то своем, вдруг накинул мне на колени край своего плаща, даже не посмотрев, заметила ли я. Это была такая мелочь. Такая нелепая, почти ничего не значащая мужская забота.
А я потом две недели жила ею, как теплом.
— Да, — сказала я наконец. — Иногда.
Он закрыл глаза.
Будто мой ответ оказался тяжелее, чем если бы я сказала “нет”.
— Прости.
Я устало усмехнулась.
— Опять?
— За то, что этих “иногда” было так мало.
Я ничего не ответила.
Потому что в горле стоял слишком плотный ком.
Огонь треснул.
За дверью прошел кто-то из людей Кайра.
Жизнь снова напомнила, что мы не вдвоем в мире, а всего лишь в маленькой передышке посреди зимы.
Рейнар поднялся первым.
— Тебе нужно поспать хотя бы час.
— А вам?
— Потом.
Я посмотрела на него.
И вдруг поняла: он и правда не спал. Не просто выглядел усталым. Нет. Весь как будто держался только на воле — ровно так же, как я.
— Это глупо, — сказала я.
— Что?
— Что мы оба сейчас говорим друг другу правильные вещи и все равно не умеем сделать это легким.
Он смотрел очень спокойно.
— Легко уже не будет.
— Знаю.
— Но, может быть, честно — уже получится.
Я молчала.
Потому что это было слишком близко к надежде.
А надежда — самая дорогая роскошь из всех, что я пока не готова была себе позволить.
Он подошел к двери.
Остановился.
И, не оборачиваясь, сказал:
— Если ты однажды все-таки дашь мне шанс, я не возьму его как подарок. Я буду его заслуживать.
После этого вышел.
Я осталась у огня одна.
И впервые за очень долгое время почувствовала не просто усталость.
Еще и страшную, тихую возможность того, что, может быть, самое темное между нами уже сказано.
А значит, дальше останется не память, а выбор.
И именно это пугало сильнее всего.
