Я подняла глаза.

— Кто?

Он даже не моргнул.

— Ты прекрасно знаешь.

Я отвернулась к миске.

— И что мне с этим делать?

— Ничего.

— Тогда зачем ты говоришь?

— Потому что иногда полезно знать, кто рядом падает с ног не хуже тебя.

Я тихо выдохнула.

— Это не делает легче.

— Я и не пытаюсь делать легче.

Конечно.

В этом весь он.

Не утешить.

Не приукрасить.

Просто положить перед тобой правду и дать самой решить, что с ней делать.

Я доела молча.

Когда поставила миску, в коридоре послышались быстрые шаги.

И тут же в дверях появился Рейнар.

На секунду он застыл, увидев нас вдвоем в этой тесной комнате.

Ничего не сказал.

Но я слишком хорошо уже научилась читать то, что он не говорит.

Усталость.

Тревога.

И та самая ревнивая боль, которая теперь жила в нем почти постоянно, тихо, тяжело, без права на открытый гнев.

— Девочка? — спросил он сразу.

Я поднялась.

— Жар спадает.

Он кивнул.

Взгляд скользнул по пустой миске на столе.

— Хорошо.

Кайр тоже встал.

— Я проверю правое крыло.

Он не стал смотреть ни на меня, ни на Рейнара.

Просто вышел.

И правильно.

Потому что воздух в комнате после этого стал совсем другим.

Я хотела пройти мимо.

Рейнар чуть отступил, пропуская.

И все же тихо сказал:

— Побудь здесь еще немного.

— Нет.

— Элина.

— Там люди.

— Здесь тоже.

Я остановилась.

Не потому что согласилась.

Потому что силы спорить в этот миг вдруг стало меньше, чем обычно.

Он это заметил сразу.

— Сядь, — сказал уже тише.

— Вы сговорились сегодня?

— Нет. Просто оба видим одно и то же.

— Какая редкая семейная идиллия.

На этот раз он почти не отреагировал на колкость.

Подошел к столу, взял кружку с водой и протянул мне.

— Пей.

Я посмотрела на него.

Потом на кружку.

Потом все-таки взяла.

Потому что пальцы и правда дрожали.

Он заметил и это.

Но ничего не сказал.

За это я была благодарна сильнее, чем за воду.

Мы стояли молча.

Я пила маленькими глотками.

Он смотрел не на мои глаза, а чуть ниже — на руки, на бледность лица, на ту тонкую, предательскую дрожь усталости, которую уже невозможно было спрятать.

— Ты не умеешь беречь себя, — сказал он наконец.

Я поставила кружку на стол.

— А вы слишком поздно решили, что это вас касается.

Он кивнул.

Снова без спора.

— Да.

— Неужели это ваше новое любимое слово?

— Когда ты права — да.

Я почти рассмеялась.

Почти.

Потом просто устало провела ладонью по лбу.

— Это нечестно.

— Что именно?

— Что вы начали говорить правильно тогда, когда мне уже опасно в это верить.

Вот теперь он замолчал надолго.

Пожалуй, дольше, чем за все эти дни.

Я уже собралась уйти, когда он все-таки сказал:

— Я знаю.

— Нет, Рейнар. — Я подняла на него глаза. — Вы не знаете. Потому что для вас это поздняя вина. А для меня — риск снова открыть то место, которое я еле срастила.

Он стоял очень тихо.

Не двигаясь.

И в этой неподвижности вдруг было столько сдержанной боли, что я на секунду пожалела о сказанном.

Почти сразу же — разозлилась на себя за эту жалость.

Нельзя.

Нельзя облегчать ему дорогу там, где мне самой пришлось ползти по льду.

— Я не хочу, чтобы ты облегчала мне что-то, — сказал он вдруг.

Я вздрогнула.

— Я что, вслух это произнесла?

— Нет. Но ты сейчас смотришь именно так.

Вот это меня уже почти сломало.

Не лаской.

Не виной.

Тем, насколько внимательно он начал меня читать.

Слишком поздно.

Слишком хорошо.

— Тогда смотрите хуже, — сказала я.

— Не могу.

Ответ прозвучал сразу.

Живой.

Мужской.

Без защиты.

И от этого воздух между нами дрогнул так, будто где-то в глубине дома треснул лед.

Я отвернулась первой.

Сделала шаг к двери.