Навсегда твой Илья. Целую.

P. S. Ты уже начала вязать ошейники для своих внуков? Говорят, двойня — частая история. Я совсем не нервничаю.

Я улыбаюсь, взгляд цепляется за строчки, и я все-таки делаю, как он просит: беру флакончик и распыляю на бумагу. Подношу письмо к носу, делаю глубокий вдох, — и Илья Мельников обволакивает меня со всех сторон. Эти его дурацкие, именно «его» письма почему-то правда важны.

Я улыбаюсь. Хороший день.

Илья

Кирилл заглядывает в кабинет:

— Обедать пойдем?

Я поднимаю глаза.

— Эм…

Хочу. Но не хочу, чтобы он видел, куда мне придется зайти по дороге.

— Я пас, спасибо, — отвечаю я.

— Тебе надо есть.

— Я знаю. Просто… — я зависаю, быстро придумываю отмазку. — Мне в отделение почты надо. По пути что-нибудь возьму.

Кирилл хмурится и заходит внутрь.

— Зачем тебе на почту?

— Чтобы устроить себе банкет из восьми блюд. Как думаешь? — сухо бурчу я и снова смотрю в ноутбук.

Он садится на край стола.

— Есть новости от Кати?

— Нет, — отрезаю я громче, чем хотел, и стучу по клавишам. — С чего ты вообще взял?

— Ты никуда не выходишь, никого не видишь. С участка почти не выезжаешь, кроме работы.

— И что?

— Она уже почти шесть недель как уехала, Илья.

— И?

— Она не вернется, мужик.

Я взрываюсь.

— Слушай, — резко говорю я, — Катя — мое дело. И то, что между нами происходит, тебя не касается. Я накосячил, и хочешь ты этого или нет, я это исправлю.

— Тогда поезжай и привези ее домой. Ты знаешь, где она. Чего ждешь? Это вообще не похоже на тебя.

— Ты ее не знаешь. Она упрямая. Если я надавлю, в итоге потеряю навсегда. Я даю ей время, которое она заслуживает.

— Или время, чтобы забыть тебя.

Я встречаюсь с ним взглядом.

— Пошли, пообедаем, — вздыхает Кирилл. — Заодно закинем твое любовное письмо.

Я тяжело выдыхаю.

— Ладно.

Открываю верхний ящик, достаю красный конверт. Кирилл выхватывает его у меня, читает адрес и морщит лоб.

Пинки Лера

XXX, 98

Адлер

— Почему ты зовешь ее Пинки Лера?

— Долго объяснять.

Он переворачивает конверт и читает отправителя.

Эдуард Молчанов,

г лавный мусоролог всея «Зачарованного».

— Чего? Кто такой Эдуард Молчанов?

Я забираю конверт.

— По дороге объясню. Пошли.

Через двадцать минут мы стоим в очереди на почте. Кирилл рядом уткнулся в телефон.

— Следующий, — зовет оператор и поднимает глаза. — О, здравствуйте… мистер Молчанов.

Меня передергивает. Она уже запомнила это имя.

— Здравствуйте, — сухо говорю я и протягиваю конверт.

— Как обычно, в Адлер?

— Да. Спасибо.

Я достаю карту.

Она улыбается мечтательно:

— Надеюсь, это любовные письма. Так романтично… Вы каждый день отправляете Пинки письма уже месяц.

Я бросаю взгляд на Кирилла, он качает головой с выражением «ну ты и влип».

Я натягиваю вежливое лицо и снова смотрю на операторшу.

— Я бы тоже хотела такого поклонника, — добавляет она.

Я сжимаю челюсть. Все. Завтра пойду новое отделение.

Катя

Я тащу по дороге новый холст — он огромный. Прям как те, на которых я рисовала в детстве. Я подсела на это хобби, и каждый день получается все лучше.

Солнце, море, жизнь здесь… письма Ильи. У меня снова появляется жажда жить. Прежняя я потихоньку возвращается.

Нет давления. Нет траура. Нет той удушающей тоски — только теплые воспоминания и свобода. Я скоро позвоню Илье: его странные письма заставляют чувствовать себя ближе к нему. Я их перечитываю постоянно… и, кажется, скоро начну спать в обнимку с коробкой, где они лежат. Я хочу это починить. Он стоит того, чтобы попробовать еще раз.

Заворачиваю за угол — и вижу фургончик Романа у дома. Я машу рукой:

— Привет! Ты сегодня рано.

Он поднимает три красных конверта.

— Понедельник. Сегодня три письма.

Моя улыбка становится такой широкой, что, кажется, сейчас треснет лицо.

Илья пишет мне каждый день. Да, у нас не было романтичного начала, но он явно пытается это компенсировать. Хотя его письма — не совсем романтика, а какие-то странные и смешные заметки про его день. Он присылает фото, вырезки, мелочи. Каждое письмо заставляет меня улыбнуться. Каждое делает день ярче.

— Ого, какой холст! — Роман кивает на мою покупку. — Ты рисуешь?

— Ну… — я смущенно пожимаю плечами. — Ужасно. Но меня это успокаивает. Наверное, это главное.

Роман смеется.

— Нарисуй, как я каждый день доставляю тебе письма.

— Ладно. Только ты все равно не поймешь, что это ты.

— Не принижай свои способности, — улыбается он.

Я расписываюсь за письма и пулей взлетаю наверх. Перебираю конверты, ищу письмо за субботу — я люблю читать их по порядку.

Моя любимая Пинки, раз уж я не могу тебе позвонить и не хочу выглядеть как маньяк из криминальных сводок, решил сделать по-старому — написать письмо.

Чтобы было «полное погружение», пшикни на письмо тем спреем, который лежит в конверте.

Я улыбаюсь, представляя, как Илья разливает свой одеколон по этим микрофлакончикам. Воронку он, интересно, где берет? И кто печатает эти крошечные наклейки?

Вижу фотографию, завернутую в белую бумагу, разворачиваю — и замираю.

Это фото раскрытой ладони, ладонь вверх. На коже — огромные, страшные мозоли. Что за?..

Читаю дальше.

Реальные кадры моей правой руки.

Я взрываюсь смехом:

— Ты серьезно?

Любовь моя, все плохо. Мое тело требует тебя. Восемь недель без тебя — это как вечность. Я ждал тебя тридцать пять лет. Сколько еще мне ждать, чтобы снова держать тебя в руках?

Навсегда твой Илья. Целую.

Меня накрывает чем-то теплым и мокрым одновременно. Я моргаю сквозь слезы.

Выхожу на террасу, ставлю холст на мольберт, наливаю себе бокал вина, включаю на повторе «Style» Тейлор Свифт — и начинаю заполнять холст краской. Я улыбаюсь, слушая слова.

Илья

Я сижу на террасе и смотрю на «Зачарованное». Почти полночь… а я не могу уснуть. Я не расслаблялся уже, кажется, вечность. Я выжат.

Катя в Адлере… и я хочу только одного: прилететь, встряхнуть ее и привезти домой. Но в голове крутятся слова Бори. Я знаю: я мог бы прилететь, уговорить, забрать ее… но она должна сама захотеть вернуться. Она знает, что я чувствую, и все равно ушла. Как я мог все испортить?

Я прокручиваю первую неделю после ее отъезда и понимаю одно: хорошо, что Катя этого не видела. Мне пришлось обратиться в суд, чтобы прекратить сплетни про «любовный треугольник». Это был ужасный медиа-цирк.

Я делаю глоток виски. Горло обжигает. Я пишу ей письма, выворачиваю душу… но что-то не сходится. Я будто упускаю кусок пазла. Не понимаю, какой именно, но чем больше дней проходит без ответа от Кати, тем сильнее меня трясет.

Я доливаю виски, закуриваю сигару, выпускаю тонкую струйку дыма в прохладный ночной воздух.

Мысли возвращаются к фотографии, которую она вставила в рамку на мой день рождения. Я улыбаюсь, иду за ней, беру в руки.

На снимке я со спины, в темно-синем костюме, смотрю на озеро, а у ног — утки. Раннее утро, над пастбищами стелется туман. Кадр простой… и все равно какой-то слишком личный. Ее тайный взгляд на меня, когда я не вижу.

Я переворачиваю рамку и думаю: а что там, под стеклом?

Нахожу нож, аккуратно открываю задник, достаю фото — и вижу на обороте ее почерк.

С днем рождения, любимый. Я люблю тебя. Навсегда, Катя.

Грудь стягивает. Я читаю еще раз. И еще.