— Ты голодная? Или… — он кивает куда-то между нами. — Я не знаю, чего я хочу, — выдыхает он.

— А я знаю, — я беру его за руку. — Где твоя спальня?

— Где-то наверху. Я сам пока не понял.

Я смеюсь.

— Ты серьезно не знаешь, где твоя спальня?

— Грузчики собрали кровать, пока я был на аукционе. Я тут пробыл полчаса и уехал.

Мы поднимаемся по широкой лестнице. Наверху снова темнота, и я шепчу:

— Тут правда могут быть призраки?

— Расслабься. Ничего более пугающего, чем ты, нет, — отвечает он, и у меня внутри что-то щелкает: да, я его пугаю. В хорошем смысле.

Мы идем по коридору, он включает свет, открывается огромная спальня: резной потолок, красивая люстра, эркеры, подоконники-сиденья и массивная кровать с балдахином.

— Немного устаревшее, — бурчит Илья.

— Ты шутишь? Это шикарно! — искренне восхищаюсь я.

Он подводит меня к кровати, снимает с меня платье через голову и бросает в сторону. Его взгляд медленно проходит по мне, и я ощущаю этот жар кожей.

Я стою перед ним в белье — уязвимая, в его власти. И когда он смотрит мне в глаза, в них — чистое желание.

— Скучала? — спрашиваю я.

В ответ он целует так, что у меня подкашиваются ноги. Да. Он может сколько угодно скрывать эмоции. Но тело выдает его с головой.

Пока мы целуемся, он расстегивает на мне белье, стягивает вниз, ладони скользят по коже — и поцелуй становится еще глубже. Он сжимает меня, приподнимает, прижимая крепче, так, что у меня сбивается дыхание.

Его дыхание тяжелеет, и я… господи! Что этот мужчина делает со мной. Не знаю, была ли я вообще когда-нибудь с мужчиной, который так действует на меня физически.

Я стягиваю с него рубашку через голову, расстегиваю джинсы, и наши языки переплетаются. Напряжение между нами на пределе.

Я спускаю с него брюки, и он остается совсем без защиты. Илья улыбается мне в губы, а я тихо, радостно хихикаю, когда он подхватывает меня, и обвиваю ногами его талию.

Мы падаем на кровать, не прекращая целоваться; его тело — между моих ног, и он проводит собой по мне, дразня, не давая сразу получить желаемое. Смотрит на меня сверху, а я смотрю на него снизу ошеломленно.

Илья медленно входит, и у меня перехватывает дыхание, когда я поднимаю ноги выше. Он закрывает глаза и отстраняется.

— Что ты делаешь? — заикаюсь я.

— Презерватив.

— Нет, Илюш.

— Прекрати! — резко бросает он, слезая с меня.

Он мне больше не доверяет. Снова с нуля… да чтоб тебя!

Он неловко шарит в бумажнике, достает два презерватива, и я смотрю, как он надевает один. Когда он поворачивается ко мне, он уже другой. Моего «милого Илюши» больше нет. Илья Мельников — жесткий, беспощадный. И я не жалуюсь. Я люблю его и таким.

Он нависает надо мной и вместо той близости, что была минуту назад, поднимает мои ноги так, что колени оказываются почти у его плеч. Темными глазами он оглядывает меня и медленно ведет своей плотью по мне — туда-сюда, не торопясь.

— Ты этого хочешь? — шепчет он.

Я киваю, не в силах ответить.

— Ответь мне! — рявкает он.

— Да, — выдыхаю я дрожащим голосом.

Его глаза вспыхивают, и он входит резко, без извинений. Телу тяжело принять его сразу. Он сильнее прижимает меня к матрасу, не давая уйти. Я вскрикиваю, и он вдруг целует мое колено, а затем шепчет, почти касаясь губами кожи:

— Откройся.

— Я стараюсь, — морщусь я.

Он снова делает движение и меняет угол.

— Старайся сильнее.

Сквозь остроту проходит дрожь возбуждения, и я мягко улыбаюсь.

— Вот так.

Он снова двигается, и моя спина выгибается в знак согласия.

— Да… — выдыхаю я. Он отстраняется и снова входит, и у меня срывается стон. — Боже!

Тело наконец сдается, становится легче, и он темно улыбается.

— Вот так, малышка… откройся. Пусти меня.

Илья иначе укладывает мои ноги на своих плечах и мягко целует мою ступню. От этого — странно, у меня в груди вздрагивает что-то очень живое. Он прямо здесь со мной. Я знаю это. Он отстраняется и снова входит глубже; тело будто само тянет его ближе: оно готово. Меняет движение, и меня пробирает дрожь где-то внутри. Никто не делает это так, как Илья Мельников. Он будто создан для этого.

Он усиливает темп, глубоко, жестко, и я закрываю глаза, проводя ладонями по его крепкой спине, чувствуя рельеф. Его губы у меня на шее, у уха. От его дыхания по позвоночнику бегут мурашки. Ощущение его власти разгоняет кровь, и он вдруг отстраняется, опускается ниже, чтобы коснуться самых чувствительных уголков моего тела… и это сводит меня с ума.

Я никогда не была с мужчиной, который делает так: он может остановиться посреди секса, чтобы снова довести меня до предела — ему это нравится. И мне тоже. Это разрывает меня на части. Илья держит меня так, будто я принадлежу ему, на его лице — чистое наслаждение: от этого я не могу не улыбнуться.

Илья Мельников делает это не ради меня. Он делает это потому, что ему самому это нужно, и ничего горячее я в жизни не видела и не чувствовала.

Я дергаюсь от волны наслаждения, тело содрогается, и меня мощно накрывает — до темноты в глазах. В следующее мгновение он переворачивает меня на живот и ставит на колени. Он входит глубоко и дальше действует так, что я не могу ни думать, ни говорить — только держаться.

Сильные, тяжелые движения; звук наших тел в комнате становится все громче. Его пальцы сжимают мои бедра почти до боли, и это… неправдоподобно хорошо. Вот каким, наверное, и должен быть секс. Жарким, сильным, настоящим. Где действует единственное правило — никаких правил.

Он меняет мою позу, прижимая плечи ниже, и начинает стонать — низко, хрипло. Он уже не контролирует себя: тело само берет то, что ему нужно. Берет от моего тела. Илья Мельников — это много. Очень много.

— Сильнее! — рычит он. — Давай сильнее!

Я сжимаюсь изо всех сил, у него подрагивают ноги, он срывается на резкий звук, удерживая себя глубоко, и меня накрывает — еще раз. Я утыкаюсь лицом в матрас, а он замедляется, постепенно отпуская напряжение до конца.

Мы возвращаемся на землю. Илья падает на меня сверху, мы оба мокрые от пота. Я чувствую его сердце, оно колотится рядом с моим.

— Кровать работает, — тяжело выдыхает он.

Я сонно улыбаюсь, полностью выжатая.

— Еще бы.

Я просыпаюсь от того, что матрас прогибается, — Илья встает. Слышу шаги, шум воды, шорох сумки.

— Ты куда? — сонно спрашиваю я.

— Я голодный, — бурчит он. — Мы вчера не ели.

Я улыбаюсь, натягивая на себя простыню.

— Мы… ели. Просто не еду.

— Я про нормальную еду, — фыркает он.

Я сажусь.

— Я сделаю завтрак.

— Тут нет продуктов.

— Блин!

Он хватает меня за руку и тянет:

— Поехали найдем что-нибудь.

Я иду в ванную, и когда возвращаюсь, Илья уже ждет меня внизу. Накидываю его рубашку и спускаюсь.

Илья стоит в гостиной и резко распахивает шторы.

— Это еще что такое?.. — бормочет он.

Я слышу странный звук, будто кто-то стучит по стеклу мелкой дробью.

— Что за шум? — хмурюсь я.

— Не знаю, — отвечает он, напряженно оглядываясь.

Мы идем по комнатам, открываем шторы одну за другой.

— Может, кто-то в стенах? — осторожно говорю я.

Илья широко раскрывает глаза.

— Кто?

— Не знаю… крысы?

— Что?! — он резко поворачивается. — Только не это!

Чем ближе мы к задней части дома, тем громче становится стук.

Илья идет, выставив руки вперед, как будто ждет нападения.

— Что там вообще может быть? — шепчет он, затаив дыхание.

— Не знаю…

Он осторожно заглядывает в щель между шторой и дверью, потом выпрямляется с таким выражением лица, будто ему показали что-то оскорбительное.

— Что там? — спрашиваю я.

— Утки.

— Что?

Он резко распахивает шторы, и я вижу целую банду уток, которые клюют стекло и толпятся у двери, как будто это их дом, а мы тут лишние.