И тут всплывают мерзкие строчки из моего вчерашнего гугла: «Пресса ласково прозвала его Казановой, он умеет заставить женщин делать все, что он хочет».

Ну да. Умеет. И вот я уже одна из этих женщин. Отлично.

Я мою руки медленно, поправляю волосы, задерживаюсь специально — честно говоря, мне хочется просто сбежать. Этот мужчина делает со мной такие вещи… и я не узнаю себя.

Но я все-таки возвращаюсь в наш отдельный зал и сажусь на свое место.

Илья развалился в кресле, бокал в руке, взгляд спокойный, оценивающий.

— Все нормально? — спрашивает он.

— Да, — я беру свою «маргариту».

— Ты замолчала.

— Ага… — я пожимаю плечами. — Мне немного неловко.

На его лице мелькает хмурость.

— Из-за чего?

— Забей. Ерунда, — я делаю глоток. Зачем я вообще это сказала?

Он смотрит внимательнее.

— Катя.

Вот это «Катя» у него — как предупреждение. Я вздыхаю.

— Я просто… не могу поверить, что… так сорвалась.

— В каком смысле?

Я смотрю на него и понимаю: он реально не считает это чем-то особенным. Для него это обычное дело.

— В смысле… мы сели — и через две минуты я уже… прилипла к тебе на твоем кресле, как будто у меня мозг выключили.

Он не смеется. Даже не усмехается. Он просто смотрит прямо.

— И что тут стыдного?

— Забей, — я резко ставлю бокал. — Поехали? Ты же хотел «кофе».

— Нет, — спокойно отвечает он. — Объясни, что ты сейчас сказала.

— Илья…

— Не «Ильякай» мне, — бросает он резко, но не громко. — Что ты имела в виду?

Я молчу, потому что как это объяснить, не унизив себя еще сильнее.

Он подается вперед, голос становится мягче.

— Здесь только мы. И все, что происходит между нами, — это только наше. Понимаешь?

Я смотрю на него.

— И, если тебе стыдно из-за того, что тебе со мной хорошо… — он пожимает плечами, — тогда зачем мы вообще это начали?

— Ты умеешь делать так, чтобы я чувствовала себя дурой, — шепчу я.

— Потому что ты сейчас ведешь себя как дурочка. — Илья спокойно делает глоток вина. Потом смотрит на меня в упор. — Катя, я не про «вполсилы». Мне нравится страсть. И мне нравится, когда женщине хорошо.

Я сглатываю: от того, как он это говорит, у меня пересыхает во рту.

— Ты будешь стыдиться каждый раз? — спрашивает он.

— Говори тише, — шиплю я, хотя мы действительно одни.

Он демонстративно оглядывается вокруг.

— Мы одни. И всегда будем одни. В нашей спальне не будет третьих лиц.

Он наклоняется ближе, берет мое лицо ладонью и проводит большим пальцем по нижней губе.

— Не наказывай себя за то, что ты почувствовала что-то новое, — шепчет он. И целует меня — медленно, нежно.

Я таю. Просто распадаюсь.

— Я могу тебя подталкивать, — тихо говорит он, не отрываясь от моих губ, — но только туда, куда тебе самой нужно. Поняла?

Я киваю.

Он целует меня еще раз — коротко, будто закрепляет результат.

— Перестань себя судить. Иначе у нас ничего не получится.

Я снова киваю, и мы остаемся рядом, лбом ко лбу, дышим. Он целует меня в щеку — так просто, так по-домашнему, что у меня внутри что-то сжимается. Между нами появляется интимность, которой не должно быть.

Каждое его слово будто «правильное», будто он учит меня роли, которую сам придумал. Под себя. Под свои желания. И самое страшное: у этой «игрушки» есть сердце. И я чувствую: оно уже в зоне риска.

Мы даже не начали по-настоящему… а мои защитные стены уже трещат. И, похоже, от Ильи Мельникова не спрячешься. Если бы он захотел, он бы поставил меня на колени одним взглядом. Я это понимаю. И все равно… мне не хочется слезать с этой карусели.

Он встает, подает мне пальто. Я надеваю. Он разворачивает меня к себе, целует так, будто у нас вечность — медленно, горячо, нежно. Его поцелуй как наркотик.

И где-то внутри у меня воют сирены: будь осторожна!

Но поздно. Похоже, игра началась.

Ворота подземного паркинга поднимаются плавно. Я снова в «Бентли» на заднем сиденье, моя рука в руке Ильи на его коленях, за рулем — Андрей.

Мы заезжаем внутрь, и я невольно замираю: вдоль боксов стоят машины, одна дороже другой, ходит охрана. Это выглядит, скорее, как частный автосалон, чем как парковка.

Андрей подъезжает к стеклянным дверям лифта, выходит и открывает мне дверь.

— Спасибо, — говорю я, выбираясь наружу.

Илья кладет руку мне на талию и ведет в лифт, нажимает кнопку. Мы едем вверх. Он смотрит прямо перед собой, на губах — след улыбки.

— Что это за лицо? — я прищуриваюсь.

— Ничего, — он целует меня в висок. — Не каждый день я забираю домой Катю Лаврову.

— Мы пьем кофе, Илья, — предупреждаю я. — Не разгоняйся.

— Даже не собирался, — он улыбается, но в глазах другое.

Я расправляю плечи и пытаюсь держать лицо. Мне нравится эта игра.

Илья делает шаг ближе, и я рефлекторно отступаю. Его руки упираются в стену над моей головой, перекрывая выход.

— Знаешь… я могу нажать «стоп» и выдать твой «кофе» прямо здесь.

Я распахиваю глаза.

— Ты не посмеешь.

Он тихо смеется и уверенно целует меня.

— Посмею.

— Илья… — выдыхаю я.

Лифт звенит, двери открываются. Он улыбается мне в губы.

— Повезло тебе.

Илья слегка прикусывает мою нижнюю губу, а потом берет меня за руку и выводит в просторный холл, похожий на частную приемную: круглый стол с композицией из цветов, на стене — огромная абстракция в красно-черных оттенках.

Илья прикладывает ладонь к сканеру — щелк, замок открывается. Мы заходим внутрь, и у меня перехватывает дыхание.

Панорамные окна от пола до потолка. Москва внизу мерцает огнями, как живая. Потолки такие высокие, что хочется запрокинуть голову. В центре — лестница на второй этаж.

— У тебя квартира в два этажа! — шепчу я.

— Ага, — отвечает он так, будто это мелочь.

Он ведет меня на кухню, снимает с меня пальто, усаживает на столешницу и становится между моих ног — слишком близко. Кухня белая, современная, будто из журнала. Я оглядываюсь.

— Вау… красиво!

— Кому какое дело до дома, — лениво говорит он и целует меня в плечо. — Давай про кофе.

Я хихикаю, и это звучит слишком счастливо.

— Ну… давай.

Он поднимает взгляд.

— Как ты любишь?

— Кофе? — я делаю вид, что не понимаю.

— Конечно, кофе, — усмехается он.

Я чувствую, как у меня в животе стягивается узел: от его голоса, от близости, от того, что он намеренно играет словами.

— Крепкий, — отвечаю я честно. — Без лишнего.

— Рискованно, — шепчет он, и его руки скользят по моим бедрам поверх ткани платья — невесомо, но так, что я вздрагиваю.

— Почему рискованно? — у меня голос становится тише сам собой.

Он наклоняется ближе, улыбается в мою шею:

— Потому что от крепкого быстро кружится голова.

Я сглатываю. Его ладонь ложится на мою талию, и он притягивает меня к себе одним резким движением так, что дыхание сбивается.

— Тогда… что ты предлагаешь? — шепчу я.

— Сахар, — отвечает он тихо.

Я улыбаюсь, хотя мне совсем не смешно.

— Сахар, — шепчу я, когда его рука скользит под край моих трусиков, и от этого у меня внутри все начинает дрожать.

— С сахаром всегда легче... — Он делает движение глубже, и мы оба резко вдыхаем, глядя друг на друга; у него ходят желваки. — Особенно когда чашка такая… тугая и маленькая.

Он добавляет еще, и мы оба на секунду теряем дыхание. Его губы накрывают мои. Он целует меня, а я уже не могу держаться ровно: ноги сами расходятся шире, и его сильные пальцы заставляют меня срываться все ближе к краю.

С каждым движением его языка рука становится настойчивее, и у меня почти не получается держать глаза открытыми. Звук моего сбившегося дыхания заполняет комнату.

— Это отличный кофе, — шепчу я, зарываясь пальцами в его волосы.

Он улыбается.

— Это сахар… — его глаза на секунду закрываются, будто он теряет контроль. — Кофе уже рядом.