Он рассказывает мне.

Он прав. Я ненавижу это.

Я резко просыпаюсь, в голове стучит, а во рту такой привкус, словно туда только что нагадила крыса. Алкоголь в баре Дариуса, может, и был ненастоящим, но от него у меня все равно было похмелье.

Этот сон все еще жив и свеж в моей памяти, за одним существенным исключением. Весь наш разговор, который состоялся после того, как он сказал мне, что мне не понравится его предложение. Это просто пустой звук.

Теперь я только надеюсь, что, когда придет время, я вспомню об этом, это произойдет. Я поднимаюсь с земли, разминаю спину и слышу, как она хрустит.

Табита сидит, скрестив ноги, прислонившись к хрусталю, и ест еще одно из своих не-яблок. Она пьет что-то из глиняной чашки цвета красного апельсина.

— Доброе утро, солнышко — говорит она — Хорошо спал? — Она бросает в меня еще одно из своих не-яблок. Я двигаюсь медленно и неуверенно, но все равно умудряюсь поймать его.

— Это было познавательно — говорю я.И сводит с ума. Я продолжаю копаться в дыре в своей памяти. Я понимаю, что это для моего же блага. По крайней мере, я думаю, что это для моего же блага — Не думаю, что в этой чашка кофе.

— Вода — говорит Табита — Я не могу пить кофе. Можно шоколад, если нравится горьковатый.

Я повертела в руках не яблоко.

— Что это?

— Белый сапоте.

Его выращивали ацтеки.

— Ты переняла этот трюк у Санта-Муэрте.

— Пришло в посылке. Она протягивает ко мне руку ладонью вниз. В воздухе что-то щелкает, и передо мной появляется красная чашка, точно такая же, как у нее. Я делаю глоток воды, и, как и фрукты, которые я ел вчера вечером, они исчезают прежде, чем я успеваю это осознать — Если бы ты позволил себе попробовать, ты мог бы сделать то же самое.

— Вызвать еду древних ацтеков?

— Другие блюда. Как лодка, которую я смастерила, чтобы переплывать реки крови.

— Полезный трюк, но, думаю, я слишком далеко зашел, чтобы считать это хорошей идеей. Не думаю, что ты можешь заказать текилу.

— Извини, нет. Хотя, если хочешь, я могу приготовить пульке.

— О, Господи, нет.

— Неудачный опыт?

— Ты даже не представляешь. Итак, я пытаюсь узнать адрес одного парня в Чиуауа, и он, похоже, не из тех, кто сломается, если я его побью. И он говорит, что расскажет мне все, что мне нужно знать, если я выпью с ним пульке

— О нет.

— Да. Поэтому я говорю: "Конечно, давай сделаем это". Насколько все может быть плохо, верно? Он достает кувшин, наливает в него молочно-белую жидкость, которая выглядит как сперма бегемота и воняет, как рыба трехдневной выдержки.

— Ты выпил это?

— И меня тут же вырвало.

Табита смеется.

— Он все-таки сказал тебе, то что ты хотел?

— Нет, мне пришлось пробить ему голову о стену.

— Конечно, ты это сделал.

Теперь мы оба смеемся. Напряжение спадает. А потом я думаю о том, где мы находимся и что происходит, и смех стихает, и все снова становится странным.

— Я хочу тебя кое о чем спросить — говорю я через минуту — но я не знаю, с кем говорю

— Мы это уже обсуждали. Я это я. Часть меня Санта Муэрте. Часть меня осталась с тех пор, как умерла Табита.

— Я понимаю это. Но вот чего я не понимаю. Когда я в последний раз видел тебя в Голливуде, ты была другой. Больше, я не знаю, больше Санта-Муэрте? Она говорила через тебя, и в то время она была тобой.

Она потирает запястье чуть выше того места, где находится наручник.

— Но потом появился ты и надел на меня эту штуку.

— Магия, заключенная в этом, должна была разлучить тебя с Санта Муэрте, но в ней есть принуждение, которое заставляет тебя не отходить от меня слишком далеко. Но это все. Ты не слишком мешаешь мне, убить ее. Ты не била меня палкой по голове и не пытался отобрать у меня обсидиановый клинок. Ты не позволила Ауизотлю съесть меня и не выбросила из лодки в кровавую реку.

— Я не слышу вопроса — говорит она.

— Ты самостоятельный человек? Или ты все еще представитель Санта-Муэрте?

— Я всегда была самостоятельной — говорит она.

— Посмотри мне в глаза и скажи это, и, может быть, я тебе поверю. Кто ты, Табита?

Она постукивает пальцами одной руки по колену. Не отвечает мне. Я ничего не говорю, просто позволяю тишине становиться все более и более неловкой.

— её голос звучал в моей голове годами — говорит она — Знания, воспоминания. Не все. Есть пробелы. Сводящие с ума пробелы. Я знаю, что у меня есть собственное мнение. Я спорила с ней. Я спорила с ней о твоей сестре, о тебе. Когда я стала ею, я словно наполнилась силой и знаниями, и все обрело смысл. И даже когда это ушло, и я стала меньше, я знала, что являюсь частью чего-то большего, чего-то важного. И я хотел всегда возвращаться к этому, оставаться на связи с этим

— И что теперь?

— Теперь этого больше нет. Когда она пришла ко мне, я словно обрел сестру, о существовании которой и не подозревала. Но теперь я не уверена, что хочу вернуть эту связь. Частичка её внутри меня, это теперь просто я сама. И когда я думаю о её голосе, мне кажется, что...

— Газлайтинг? Она лжет, Табита. Ты это знаешь. Она солгала мне. Она заставила тебя солгать ради нее

— Она самая честная из всех, кого я знаю.

— Да. Она нечто. Она не человек. Она смерть. Нет ничего честнее этого. Но когда она не становится смертью, возникает проблема.

Я обдумываю свои слова. У меня такое чувство, что я разговариваю с испуганной лошадью. В преданности Табиты Санта-Муэрте есть трещина, и я хочу её приоткрыть, понемногу. Слишком много, слишком быстро, и все может рухнуть.

— Что бы ты сделала, если бы к тебе не вернулся этот голос? Эта связь?

Она грустно улыбается мне.

— Какое это имеет значение? Я же не могу вечно находиться вдали от нее. Даже с этой безделушкой на руке. Это может закончиться одним из двух способов, и ты это знаешь. Либо я вернусь к ней, либо ты убьешь меня.

— А что, если был другой способ?

— Ты имеешь в виду, убить её и оставить меня в живых? Во мне все еще есть частичка ее, Эрик. Если она умрет, а я нет, я не знаю, что произойдет. Но я не думаю, что это пойдет на пользу кому-либо из нас. Я все равно не собираюсь помогать тебе убивать ее.

— Ты остановишь меня?

— Я больше ничего не знаю.

— Справедливо.

 Это немного, но это начало. Я не хочу, чтобы мне пришлось убивать ее. Я не знаю, кто она такая, но она не та, за кого я её принимал.

Конечно, говорит голос в глубине моего сознания, она и сейчас может лгать. Я потираю переносицу, где головная боль усиливается. Я устал от всего этого. Устал от паранойи. Устал от предательств. Я бы хотела иметь возможность доверять кому-нибудь. Но что-то подсказывает мне, что это произойдет не скоро.

— Знаешь, она любит тебя — говорит Табита — Настолько сильно, насколько она может. Я это чувствовала. Она так долго была одна.

— Я знаю. Я понял это некоторое время назад. Это полный пиздец, как Сид и Нэнси облажались. Она не человек. Она не будет чувствовать то, что чувствуем мы. Что, черт возьми, вообще значит любовь для нее? Любить так, как собака любит кость? Любить меня настолько, что готова убить мою сестру, чтобы привлечь мое внимание? Для меня это безумие. Но для нее нет. Я думаю, она любит меня за то, для чего может меня использовать. У нее есть план. И я играю в этом большую роль. Ты тоже это знаешь. Черт, возможно, ты даже знаешь, в чем заключается план.

— Я, нет — говорит Табита — Это один из тех пробелов, о которых я говорила. У меня сохранились некоторые из её воспоминаний, но есть вещи, которыми она не хочет со мной делиться. Это одна из них.

Мне её жаль. Я хочу рассказать ей о Дариусе, но что я могу сказать? Джинн, которому восемь тысяч лет, рассказал мне о том, что происходит, но заставил меня забыть, и, ого, это совсем не помогает, или что? Да, это пролетит, как пуля.

И сказать, что я все помню. Должен ли я ей сказать? Скорее всего, нет. Дариус, возможно, пускает дым мне в задницу. Или он может ошибаться. Возможно, он на самом деле знает не так много, как ему кажется. Слишком много переменных, слишком много рисков, слишком много возможностей для того, чтобы все пошло наперекосяк. Но, по крайней мере, это направление.