Табита опускается на колени и поднимает куклу, и душа ребенка внутри нее перестает кричать. Она осторожно кладет куклу обратно на ветку дерева, на мгновение задерживает её на месте, прикасаясь ладонью к фарфоровому личику. Когда она отходит, его крики присоединяются к какофонии проклятых.

— Так какая же настоящая история?

— Почти то же самое — говорит она — Только он убил девочку в канале, а затем продолжил убивать остальных. Он заманивал их обещаниями конфет или денег. А затем привозил их сюда и топил. Он хранил их кусочки, прядь волос, палец. Я уверена, что где-то здесь есть несколько глаз. Он вкладывал их в кукол в качестве трофеев. Не думаю, что он знал, что куклы будут удерживать их души. Но если бы знал, то, вероятно, получил бы от этого удовольствие.

— Что с ним случилось? — Я надеюсь, что кто-нибудь подвесил его и использовал как пиньяту при помощи мачете.

— Утонул в канале. Ирония судьбы, если подумать. Вот оно.

 Мы останавливаемся у широкого пролома между деревьями, заросшими лианами. Я вижу, как сквозь него пробивается свет. Она раздвигает лианы, открывая взору мерцающую стену красного света, достаточно широкую, чтобы сквозь нее можно было пройти, свисающую между ветвями.

— Ну, это совсем не выглядит зловеще.

Она тычет большим пальцем себе за плечо.

— Все эти страдания там, позади? Все эти призраки? Из-за них все это. Он позвал к себе, и дверь открылась. Вот во что превратился Миктлан. Их страдания пробили в нем брешь.

— Звучит как отличное место.

 Я не могу дождаться, когда сожгу его дотла.

— Это было так. Давным-давно. И есть пара мест, которые сохранились до сих пор.

— Тебя все это устраивает там, сзади?

Она смотрит мимо меня на подвешенных кукол, на визжащие призраки детей. её лицо становится непроницаемым, она прикусывает нижнюю губу. Подбирает слова? Объясняет, что это за остров такой, чтобы держать черный ход открытым?

— Нет — наконец говорит она — Я просто ничего не могу с этим поделать.

— И как себя чувствует Санта Муэрте?

Она игнорирует мой вопрос, и я думаю, что этого ответа достаточно. Она подходит ближе к порталу. Все снова лукаво улыбаются и фыркают.

— Ну, вот мы и на месте. Не перенесешь меня через порог, любимый?

— Сначала дамы — говорю я.

— Ты уверен, что доверяешь мне? Я могу сбежать. Отыскать Санта Муэрте. Это помешает твоим планам.

— Ты этого не сделаешь — говорю я — Не раньше, чем я убью Миктлантекутли.

— Ты ужасно доверчивый.

— Нет, я просто делаю ставку на эгоизм человеческого поведения.

— Справедливо. Увидимся на другой стороне.

Она переступает порог, и красный свет поглощает ее. Я не думаю, что она сорвется с места, а если и сорвется, то далеко не уйдет с этим наручником на запястье. Я не хочу, чтобы она ждала дольше, чем это необходимо, на случай, если у нее возникнут какие-то идеи. Это рискованно, но я должен это сделать.

Плачущие призраки убитых детей смотрят на меня голодными глазами, разевая рты, как задыхающиеся рыбы. Кто знает, насколько далеко они зашли, оказавшись в этом аду? Сомневаюсь, что они помнят, кто они и откуда. Все, что они знают, это боль и голод.

Табита, возможно, и не в состоянии ничего с этим поделать, но я, черт возьми, уверен, что смогу.

Куклы, ключ к разгадке. Они удерживают измученные души, как будто они обмотаны колючей проволокой. Я мог бы освободить их. Но мне пришлось бы делать это по очереди, а с таким количеством людей на это могут уйти часы, а может, и дни.

У меня нет времени выпускать их по одной. Но, возможно, у меня есть другой способ. Я достаю из кармана зажигалку Кецалькоатля. Он сказал, что она может сжечь все, что угодно. Интересно, как далеко распространится пламя. Надеюсь, достаточно далеко, чтобы очистить этот остров. Достаточно далеко, чтобы освободить их.

Я открываю его и щелкаю по крышке, пока не вспыхнет слабое голубое пламя. На вид оно ничем не отличается от обычного. Кецалькоатль сказал в Миктлане, что оно сожжет все вокруг дотла. Я очень, очень надеюсь, что огонь не распространится так далеко по эту сторону завесы.

Я дотрагиваюсь зажигалкой до земли, где она цепляется за опавшие листья, охватывая их голубым пламенем. Пламя распространяется с неестественной скоростью, переползая по влажной земле на деревья.

Крики детей становятся громче, и я задаюсь вопросом, не сделала ли я еще хуже. Панические вопли, когда пламя вырывает их из заточения. Пластик плавится, фарфор трескается. Куклы взрываются от жара. Скрученные провода, удерживающие их на месте, рассыпаются в прах. Густые клубы черного дыма поднимаются к небу, и лачуги и забор сгорают дотла.

Крики затихают, когда каждый призрак вырывается на свободу из своей тюрьмы, только для того, чтобы смениться испуганным мяуканьем. Растерзанные души так долго были заперты со своим убийцей, что не знали, что делать. Они роятся вокруг меня, жужжа, как пчелы.

Я тоже не знаю, куда им нужно идти. Как и все призраки, они исчезнут, истекая кровью, и отправятся в ту землю обетованную, которая их ждет. Но на это может потребоваться время. А до тех пор они будут несчастны и напуганы. Я не знаю, как им помочь. Я мог бы провести экзорцизм, но это требует времени и материалов. У меня нет ни того, ни другого в достаточном количестве. Освободить их, это лучшее, что я могу сделать.

Пламя коснулось воды, плещущейся о берег, и заставило её закипеть, прежде чем погаснуть. Оно стойкое, надо отдать ей должное. В чужих руках зажигалка может все испортить.

Я смотрю, как горит остров, пока пламя не начинает угрожать обернуться против меня. Я жду, сколько могу, от дыма щиплет глаза, становится трудно дышать. Я прикрываю рот рукой и жду. Последняя кукла раскрывается, и душа измученного ребенка вырывается на свободу.

Этот остров запертых в ловушке детей, всего лишь портал в Миктлан. Иисус. Неужели внутри все так плохо? Неужели я иду прямо в ад? Неужели я откусил больше, чем могу прожевать?

Полагаю, это не имеет значения. Я предан своему делу. Я вхожу в портал, позволяя Миктлану поглотить меня, потрясенная и испуганная. Неужели все это просто потрясающе плохая идея?

Думаю, я это выясню.

Удушающий жар от пламени уступает место сухой, раскаленной жаре пустыни в полдень. Вместо запаха дыма и горящего пластика воздух наполняется зловонием крови и гнили.

Как и тогда, когда я ехал в Миктлан через Лос-Анджелес, пейзаж почти идентичен по структуре, если не по форме. Канал позади меня, густая река крови. Земля состоит из разбитых черепов, деревья из костей. Лоскуты высохшей кожи и сухожилия свисают с веток, словно жалкая пародия на листья. Неподалеку я вижу здания района, через который мы проезжали, чтобы добраться сюда, каждое здание построено из костей.

Вдалеке, там, где должен быть собственно Мехико, видны высокие костяные пирамиды, которые поднимаются к небу. Я вижу красное мерцание вдоль их граней, свет, отраженный от чего-то, чего я не вижу. Здания, окружающие его, низкие и компактные, безумная застройка города, совсем не похожая на ту, что окружает нас в реальной жизни. За ней я вижу пейзаж из выбеленных костей, горы черного стекла.

Табита сидит на груде выбеленных черепов и ждет меня, костяные деревья покачивают своими листьями из плоти на ветру.

— Долго же я тебя ждала — говорит она.

Она встает и хмуро смотрит на меня. Подходит ближе и проводит пальцем по моему лбу, оставляя его покрытым сажей. Позади меня портал на Исла-де-лас-Муньекас вздрагивает, свет меняется с темно-красного на бледно-голубой.

Он разлетается вдребезги, как стекло, и осколки света разлетаются над нами со звуком, похожим на взрыв бомбы. Мы оба инстинктивно пригибаемся, но когда свет попадает в нас, он исчезает.

— Что, черт возьми, ты наделал? — То, как она это говорит, не звучит как обвинение.

Я вытираю сажу с лица тыльной стороной ладони, выплевываю пепел изо рта.