— Что, черт возьми, ты собираешься с этим делать? — - спрашивает она — Там все уже мертвы.

— Лучше иметь ружье и не нуждаться в нем, чем нуждаться в ружье и не иметь его — Она качает головой и отвязывает лодку, а я сажусь в нее и берусь за весла.

— Хорошо, в какую сторону?

— Просто плыви по течению. Ты поймешь, когда доберешься туда.

Она отталкивает нас, и я гребу вниз по каналу. Ни звука, кроме плеска воды о борт лодки и жужжания насекомых. Ночь наступает быстро, и вскоре мы путешествуем почти в полной темноте, свет проникает только из лачуг на берегу.

Она заманивает меня в ловушку? И что бы это могло быть? Она не собирается пытаться убить меня. Убегать? С наручниками на руке она далеко не уйдет. Единственное, о чем я могу думать, так это о том, что она каким-то образом свяжется с Санта-Муэрте прежде, чем я смогу остановить её и сказать, где я и что делаю.

Это риск, на который я готов пойти. Я ничего не могу сделать здесь. Мне нужно попасть в Миктлан. Как только я попаду внутрь, Санта-Муэрте разберется, попытаюсь я остановить Табиту или нет. Все, что я могу сделать, это немного отсрочить это.

Если Табита говорит правду, и на этом острове есть врата в Миктлан, то, как только я попаду внутрь, все остальное будет зависеть от удачи. Мое единственное знакомство с этим местом было связано с поездкой по его пристройке в Лос-Анджелесе и посещением могилы Миклантекутли. Не то чтобы они составляли карты этого места.

Все, что мне остается, это легенды и предания. И не все они согласуются друг с другом. В некоторых историях Кецалькоатль проводит мертвых через врата Миктлана. Другие говорят, что умерших сопровождает собака, которая помогает им в пути. Чтобы вынести окончательное решение, требуется четыре года тяжелого путешествия.

Я ловлю себя на мысли, что задаюсь вопросом, что происходит с Мертвыми теперь, когда Кецалькоатль в опасности. Появляются ли они сами по себе, без его помощи? Может быть, он на самом деле не нужен, и он злится, что без него все идет нормально. Меня бы это не удивило. Он, кажется, довольно озлоблен.

В Миктлане девять уровней, каждый со своими испытаниями и прохождениями: гора из обсидиановых клинков, ужасающий ветер, дождь из стрел, дикие звери и многое другое. И в конце этого путешествия душа, наконец, обретает покой в месте под названием Чикунамиктлан.

Честно говоря, это звучит как довольно хреновая загробная жизнь. Я не планирую проходить через все это.

Мой план, какой бы он ни был, состоит в том, чтобы пройти через врата, сориентироваться и найти могилу Миктлантекутли. Я надеялся взять "Кэдди", но этого не произошло. Так что мне придется много ходить пешком. В худшем случае я сдамся и воспользуюсь силой Миктлантекутли, пробью дыру в его могиле и зарежу его. да, я знаю. Это дерьмовый план.

— Ты уверен, что хочешь этого? — Спрашивает Табита, нарушая тишину.

Все, что я могу видеть это её силуэт на фоне ночного неба и сияние огней вдоль канала.

— Не думаю, что у меня есть выбор.

— У тебя всегда есть выбор — говорит она — Ты решил спуститься сюда. Ты выбрал месть.

— Я выбираю остаться в живых.

— Уничтожив двух существ возрастом в тысячи лет.

— Тогда, может, им не стоило связываться со мной.

— Знаешь, почему я показываю тебе этот путь в Миктлан? — говорит она.

— Чтобы ты могла наброситься на меня, как только будет удобно?

Она смеется.

— Да, это так. Но главное, ты сам можешь увидеть, что Санта-Муэрте пытается спасти. Это разрушенное место. Даже когда мертвые приходят к своему концу, это не приносит ничего, кроме страданий. Она хочет это изменить. Хочет, чтобы все было так, как должно быть.

— А ты? Ты этого хочешь? Или она хочет, чтобы ты этого хотела?

Она бросает на меня равнодушный взгляд, ничего не говорит, и я прекращаю разговор.

— Насколько легенды близки к реальности? Гора обсидиановых ножей? Дикие звери, которые разрывают тебе сердце? Стоит ли их спасать? Как это не причиняет страданий?

— Это целенаправленное страдание. Испытания предназначены для очищения души — говорит она — Когда они закончатся, этому должен быть положен конец. Но сейчас этого не происходит. С таким же успехом это может быть ад.

— Да, но это не моя проблема.

— Я уже достаточно хорошо тебя знаю, чтобы сказать, что ты полон дерьма, Эрик.

— Смерть есть Смерть — говорю я — Такое случается. Люди умирают, души продолжают жить. Это естественно. Если это то, чем они должны были закончиться, то так оно и должно было закончиться. У меня нет проблем с тем, что люди умирают.

— Ты ведешь себя так, будто тебе все равно, но мы оба знаем, что это притворство. Может, у тебя и нет проблем со смертью, но уж точно есть проблемы со страданиями, не так ли? Если бы Люси только что умерла, ты был бы здесь? Если бы, скажем, она попала в автомобильную аварию или даже погибла, если бы все произошло быстро? Я так не думаю. Я думаю, ты здесь, я думаю, Санта-Муэрте поймала тебя, потому что заставила страдать твою сестру.

Я перестаю грести и долгое время молчу. Мы плывем по течению, лениво двигаясь вниз по каналу, мои руки крепко сжимают весла. Я хочу избить ее, выбросить за борт и оставить там.

— Задела за живое?

— Сколько еще до этого места?

— Недалеко. Разве ты не чувствуешь это?

Я отключаюсь от магического фона, от шепота старых мертвецов. И затем, на грани восприятия, вот оно. Преследует. Их много, но они слабые. И краем уха я слышу звук, который не могу определить.

— Это плач?

 Я оглядываюсь через плечо и вижу вдалеке тусклое свечение. Крошечные точки света кружат над дальним берегом, словно парящие светлячки. Я начинаю грести в направлении звука.

Чем ближе мы подходим, тем громче звук, и тем отчетливее я ощущаю присутствие мертвых. Свет становится ярче, шум превращается в какофонию. Постоянный вопль боли, пыток, агонии. Что, черт возьми, здесь происходит?

Я позволяю лодке удариться о ряд автомобильных покрышек, привязанных к коротким деревянным сваям, чтобы скрепить берег. Я смотрю на сцену передо мной.

Исла-де-лас-Муньекас, в полном соответствии со своим названием, увешан куклами. Они прячутся в кронах деревьев, примотаны к веткам проволокой, прикреплены скотчем к паре крошечных лачуг, укрепленных на бревнах ветхого бревенчатого забора. Большие и маленькие, потрепанные временем, потрескавшиеся и покрытые грязью. Куклы-кьюпи, фарфоровые куклы, куклы-клоуны, тряпичные куклы, куклы-тролли, болванчики, марионетки, пупсики-потрошители.

И к каждой кукле прибит кричащий призрак ребенка.

Как и куклы, они все разные. Некоторые выглядят как младенцы, некоторые как малыши. На вид ни одной из них не больше пяти-шести лет. Их призрачный свет окрашивает все вокруг в бледно-голубой цвет, который отбрасывает причудливые тени, когда они корчатся в своих пластиковых тюрьмах, борясь со своими узами.

— Иисус, мать его, Христос.

— Я почти уверена, что его здесь нет — говорит Табита с грустью и смирением в голосе. Даже она не застрахована от этого психического нападения. Она выходит из лодки на берег.

— Что, черт возьми, все это значит?

 Я иду за ней, подумываю привязать лодку, но не вижу ничего, чем можно было бы её закрепить. Полагаю, это не имеет значения. Сомневаюсь, что я снова выйду этим путем. Если я вообще когда-нибудь выйду.

— Это боковая дверь в Миктлан — говорит она, стараясь перекричать призрачный шум. Если бы кто-нибудь еще был с нами, он бы удивился, почему мы так кричим — Человек, который построил это место, не знал, что делает. Рассказывают, что он нашел маленькую девочку, утонувшую в канале. Пытался спасти ее, но не смог. Позже он нашел куклу, плавающую в канале, и повесил её на дерево. Потом он вешал все больше и больше кукол. Занимался этим пятьдесят лет. Думаю, люди решили, что он все еще пытается спасти ту девушку.

Мы проходим мимо стен из визжащих призраков, которые смотрят на нас с деревьев, головы кукол поворачиваются, чтобы проследить за нами. Некоторые из них дергаются за провода, удерживающие их на месте. Один из них падает на землю.