Я выезжаю с парковки, Кецалькоатль наблюдает за мной своими угольно-красными глазами, лениво хлопая изодранными крыльями. Я не знаю, как выглядит язык тела пернатого змея, но если бы я мог поспорить на это, то сказал бы, что он зол на меня.

Выезжая на улицу, я наблюдаю за ним в зеркало заднего вида, и как только колеса касаются тротуара, его тело рассыпается, не оставляя после себя ничего, кроме кучи горящего мусора.

Пару часов спустя я заправляю машину в Салинас-де-Идальго, усталость тянет меня вниз, как якорь. Я бросаю таблетку Аддералла на выброшенный чек на приборной панели и нюхаю его. Это продлится недолго, но подействует на меня сильно и быстро, а это то, что мне сейчас нужно. Через час я приму еще одну таблетку, которой мне хватит до конца поездки в Мехико.

Я подумываю о том, чтобы съехать на обочину и переночевать, найти другой номер в отеле. Но моя паранойя разгорается вовсю, и я не хочу, чтобы меня снова так застукали. В любом месте, где я остановлюсь на этой дороге, я буду беззащитен. И не то чтобы Кецалькоатль, убив людей Бустилло, решил мои проблемы.

За последние пару месяцев я разозлил многих людей, и я знаю, что некоторые из них все еще ищут меня. До сих пор я ускользал от них, но у них хорошая память. Как только я доберусь до города, мне будет намного легче скрываться.

Но это нечто большее, чем просто паранойя. У меня такое чувство, что я близок к разгадке. Что это почти конец, хорошо это или плохо. У меня не было такого чувства пятнадцать лет.

Я делаю это не из-за того, что постепенно превращаюсь в статую. Конечно, это помогает, но даже если бы это было не так, я бы шел по тому же пути и строил те же планы.

Когда погибли мои родители, я выследил человека, который это сделал. Я ждал его с машиной, полной протекающих баллонов с пропаном, и когда он вышел со склада в Сан-Педро, я положил кирпич на педаль газа, запустил им в него и взорвал пропан. Это его не убило. За это я скормил его призракам.

Я делаю это снова. Такое чувство, что я сижу в темноте, заправляя машину пропаном. Санта-Муэрте убила Люси, зная, что я приду мстить, зная, что она может направить меня в любом направлении, в каком захочет. Убийство моей сестры было не более чем средством для достижения цели. Меня больше не волнует, почему. И даже то, что со мной произойдет. Я просто хочу, чтобы Санта-Муэрте был уничтожен, Миктлантекутли вернулся в землю, где ему и положено быть, а Табита, моя единственная, с кем у меня не все в порядке.

Месть, отличный мотиватор.

Аддералл обжигает мне ноздри, и через несколько минут я чувствую, как у меня начинает гудеть в глазах. Во рту пересыхает, а носовые пазухи расширяются. Я испытываю нервозное чувство фальшивой уверенности. Я могу вести машину всю ночь. Я могу опередить преследующие меня картели. Я могу добраться до Табиты, добраться до Миктлана, поджечь мир. Все будет просто замечательно.

Я знаю, что все это чушь собачья. Я должен помнить об этом. Должен заставить себя. Самоуверенность в этой игре опасна. Как только я начинаю думать, что знаю, что делаю, поддаюсь этому кричащему голосу Аддералла и его обещаниям, эйфории, уверенности, мне крышка. Аддералл помогает мне сосредоточиться, не дает уснуть, но это лживый сукин сын. Завтра я заплачу за это. Прямо сейчас мне это нужно.

Следующие пять часов пролетают как в тумане. Я увеличиваю громкость на кассете, вставленной в ветхий автомобильный магнитофон,- прискорбной коллекции музыки нортеньо, которую я купил в Тихуане. Я не могу вытащить эту чертову штуку из магнитофона.

Половина треков это наркокорриды, песни, прославляющие картели, в которых они звучат как гребаные Робин Гуды, а не как массовые убийцы. Если бы я не был помешан на наркотиках, я бы не слушал это дерьмо. Итак, я зажигаю, мчась по шоссе в направлении "Сангвинариос-дель М1" от Мовимьенто Альтерадо, веселенького номера, где какой-то нарко из Кульякана рассказывает о том, как здорово убивать людей. Аккордеоны действительно связывают песню воедино.

Я проезжаю маленькие городки, разделенные километрами пустоты. Стоянки для грузовиков, заправочные станции, бары. По мере приближения к Мехико местность становится все более гористой, население, все более плотным, а мир все более современным.

Волшебство тоже меняется. Вкус и ощущение волшебства меняются в зависимости от местоположения и людей. Нью-Йорк не похож на Новый Орлеан. Сент-Пол не похож на Майами.

За все время, что я здесь, магия приобрела привкус старины, как грязь, глина и пепел. В основном это крестьянская магия, заклинания, которые приходят из земли, магия, окрашенная верой либо в католического бога, либо в кого-то из более древних. Магия в сельской местности Америки ощущается примерно так же, хотя и не так дико.

И в ней нет и намека на смерть. Иногда я встречал по дороге несколько храмов Санта-Муэрте, и в этих местах магия ощущается не так сильно. Не плохо, не зло и не что-то глупое в этом роде. Это не относится к магии. Это все равно что называть воду злом.

Нет, в нем чувствуется смирение, стоицизм. Как будто он сдался. Магия приобретает черты жизни вокруг. Я не удивлен, что здесь так много насилия и коррупции. И когда я прохожу мимо этих мест, я чувствую прилив сил. Смерть есть смерть, и нравится мне это или нет, но именно на это настроена моя магия.

Раньше меня это никогда не беспокоило. Я просто смирился с этим. Но в последнее время, особенно здесь, где число погибших исчисляется десятками тысяч, где так много страданий, я не уверен, что я чувствую по этому поводу.

Чем ближе я подъезжаю к Мехико, тем более современным и холодным кажется мне это волшебство. Стальные балки и мрамор старого света. Электричество и кровь. Поскольку до прихода испанцев здесь располагалась империя ацтеков, здесь было много крови. Он этого хочет. Требует этого. Уровень убийств не идет ни в какое сравнение с такими местами, как Акапулько или Сьюдад-Хуарес, но у этого города более глубокая история. Убийство здесь имеет ритуальные корни, и город этим питается.

Приближаемся к Мехико, и магия начинает конкурировать сама с собой. Она хочет быть древней и современной одновременно. Постоянная борьба за будущее, в то время как люди стремятся в будущее и цепляются за прошлое.

Во всем в Мехико одинаково сочетаются старое и новое. Мощеные улицы и современное уличное движение, небоскребы со стеклянной крышей и соборы пятисотлетней давности. Весь город построен на руинах Теночтитлана, центра власти ацтеков до прихода испанцев, а чуть севернее находится Теотиуакан, город, который появился на тысячу лет раньше ацтеков. Никто не знает, кто его построил. Никто не знает, куда они делись.

Это странный город, даже по моим меркам. Черт возьми, странная страна. Легко поверить, что это не что иное, как вечеринка с убийствами в режиме 24/7. Но это не так. Люди сопротивляются. Люди живут своей жизнью. Когда все, что ты видишь, это убогие уголки какого-нибудь места, ты начинаешь думать, что, возможно, это все, что там есть. Но большинство людей на самом деле не так уж плохи.

Все это, конечно, улетучивается, как только я начинаю пересекать город в направлении Тепито. Я стою в пробке более трех часов, пытаясь проехать меньше двадцати миль. По сравнению с этим пятницы на 405-м шоссе в Лос-Анджелесе выглядят как пустое четырехполосное шоссе. Этот город не создан для автомобилей. Или людей, у которых проблемы с управлением гневом.

В конце концов мне удается припарковать кадиллак в нескольких кварталах от Тепито. Почти весь район занимает огромный рынок под открытым небом, и пытаться завезти туда машину - занятие бесполезное.

Я роюсь в курьерской сумке в поисках пуль, баллончиков с краской, прядей волос осужденных убийц, могильной пыли и измельченных костей, соли для заграждения дверных проемов и рисования кругов, запасных фломастеров и наклеек с надписью "Привет, меня зовут". Ну, в общем, все как обычно.