Радиорубка.

Алина не видела огня. Но она слышала.

Звуки боя пробивались через микрофон. Треск очередей. Удары. Крики.

Стерлинг вывел звук с внешних микрофонов в эфир.

— Вы слышите? — голос женщины стал жестким, чеканящим. — Это звук демократии по-советски.

К нам лезут люди с автоматами.

Они хотят выключить рубильник.

Они горят, но лезут.

Мистер Хрущев! Мистер Эйзенхауэр!

Посмотрите на своих солдат.

Вы послали их умирать за то, чтобы никто не прочитал Пастернака?

Это безумие.

Стерлинг смотрел на счетчики.

Стрелки зашкаливали.

Сигнал ретранслировали.

Радиолюбители в Швеции, пиратские станции в Англии, даже коммерческие сети в США — все подхватили волну.

Это было реалити-шоу, какого мир еще не знал.

Война в прямом эфире. Без монтажа.

Где комментатор может получить пулю в любую секунду.

— Роберт, — шепот Алины, прикрывшей микрофон рукой. — Они прорвутся?

— Ван Дорн держится. Но их много.

Читай.

Не останавливайся.

Если замолчим — они победят.

Палуба.

Один прорвался.

Лейтенант морской пехоты. Здоровенный, в мокром гидрокостюме, с ножом в зубах (автомат потерял при падении, но удержался на тросе).

Перемахнул через леер.

Встал.

С него текла вода. Глаза — белые от ярости и соли.

Перед ним — наемник. Щуплый парень из Марселя.

Наемник замахнулся ломом.

Десантник нырнул под удар. Подсечка.

Хруст костей.

Наемник рухнул, воя от боли.

Лейтенант выхватил нож изо рта.

Рывок к надстройке. К рубке.

Цель ясна: обезглавить командование.

На пути выросла гора.

Ван Дорн.

Бур бросил брандспойт.

В руках — пожарный топор.

— Ну иди сюда, Иван! — рев медведя. — Давай потанцуем!

Схватка была короткой.

Лейтенант был быстрее. Техничнее. Самбо против грубой силы.

Выпад ножом. Лезвие чиркнуло по ребрам наемника, разрезая бушлат и кожу. Кровь брызнула на ржавчину.

Ван Дорн даже не поморщился.

Адреналин глушил боль.

Перехват руки с ножом.

Удар лбом в переносицу.

Звук, похожий на треск сухого сука.

Лейтенант пошатнулся.

Ван Дорн размахнулся топором. Обухом.

Удар в грудь.

Десантник отлетел на пять метров. Сбил спиной дыхательный клапан цистерны.

Упал. Не встал.

Живой, но ребра всмятку.

— В карцер его! — Ван Дорн сплюнул кровь (губа разбита). — Остальных — за борт!

Но катера не отступали.

«Беспощадный» подошел еще ближе.

На эсминце взревела сирена.

Новая волна.

Еще два катера. И вертолет.

На корме корабля раскручивал винты Ка-15.

Атака с воздуха.

Против вертолета брандспойты бессильны.

Если высадят десант на крышу рубки — конец.

Ван Дорн посмотрел на небо.

— Босс! — крик в рацию. — У нас проблемы сверху!

Они пускают «стрекозу»!

Нужна помощь! Ракета скоро?

Мостик.

Леманский слышал доклад.

Видел вертолет, поднимающийся над палубой эсминца.

Время истекло.

Оборона периметра прорвана. Через пять минут спецназ будет на крыше.

Оставался один выход.

Пуск.

Немедленно.

Прямо сейчас. Через головы атакующих.

Взгляд на пульт управления пуском.

Лампа «Готовность ферм» горела красным.

Замки не открылись.

Автоматика сдохла. Лед победил электронику.

— Степан! — голос в интерком.

«Слышу, командир!» — на фоне стук металла о металл.

— Замки! Почему горят красным?

'Заклинило намертво, Владимир Игоревич! Гидравлика не тянет!

Придется вручную!

Выбивать пальцы кувалдой!'

— Уходи оттуда! Вертолет на подходе! Сожжет тебя!

'Если уйду — ракета не взлетит! Она зацепится стабилизатором и опрокинется!

Надо бить, командир!

Дайте мне две минуты!'

Леманский сжал кулаки.

Две минуты.

Под винтами вертолета. Рядом с дюзами, из которых сейчас ударит пламя в три тысячи градусов.

Это билет в один конец.

— Степа…

'Не ссы, командир! — веселый, злой голос телохранителя. — Мы ж русские! Нам холод нипочем!

Запускай обратный отсчет!

Я успею!'

Связь оборвалась.

Леманский посмотрел на ключ пуска.

Маленький, никелированный ключ.

Поворот — и начнется ад.

Но если не повернуть — ад придет снаружи.

— Роберт, — голос Архитектора стал пустым. — Камеру на стартовый стол.

— Зачем?

— Мир должен видеть.

Как открывают двери в будущее.

Кувалдой.

На мониторе появилась картинка.

Черно-белая, зернистая, дрожащая.

Основание ракеты. Клубы пара.

И маленькая фигурка человека.

Без скафандра. В одной тельняшке (бушлат сбросил, чтобы не мешал махать).

В руках — огромный молот.

Он стоял у опоры фермы, как мифический кузнец.

Вокруг свистели пули — с катеров заметили движение.

Но он не пригибался.

Он замахнулся.

— Отсчет, — скомандовал Леманский. — Сто двадцать секунд.

Поехали.

Битва за борта закончилась.

Началась битва за высоту.

Бункер управления пуском остался пустым.

Лампы на пультах мигали в одиночестве, отсчитывая секунды до момента, когда физика сменит дипломатию.

Вся жизнь сжалась в одну точку. В квадрат пять на пять метров у основания стартового стола.

Там, где лед встретился с яростью.

Степан не чувствовал холода. Тельняшка промокла от пота и морской воды, липла к спине ледяным компрессом, но внутри ревел котел. Мышцы, накачанные годами тренировок и драк в подворотнях, работали в режиме гидравлических поршней.

В руках — кувалда. Восемь килограммов латуни.

Перед глазами — Враг.

Не люди. Не катера.

Замок.

Стальной палец толщиной в руку, удерживающий ферму обслуживания. Он должен был отстрелиться пиропатроном. Но лед, сковавший механизм, оказался прочнее пороха.

Если ракета пойдет вверх с закрытым замком — ферма распорет бок «Зенита» как консервную банку.

— Девяносто секунд! — голос Леманского в наушнике хрипел, пробиваясь сквозь помехи. — Степа, ускоряйся!

Раз.

Взлет тяжелого молота.

Выдох.

Удар.

Звон, от которого заложило уши даже сквозь рев шторма.

Искры брызнули фонтаном. Латунь мягкая, не дает огня, но удар о сталь рождает вспышку энергии.

Лед треснул. Посыпалась крошка. Но палец не сдвинулся.

— Сука… — рык сквозь зубы.

Второй замах.

Над головой нависла тень.

Громче шторма, громче крови в ушах.

Треск лопастей, рубящих мокрый воздух.

Вертолет.

Советский Ка-15, маленькая юркая «стрекоза», завис над палубой.

Прожектор с брюха машины ударил в лицо, ослепляя. Поток воздуха от винтов прижал к палубе, пытаясь размазать, сбить дыхание.

Пилот вертолета видел цель.

Одинокая фигура у ракеты. Человек с молотом. Дикарь, пытающийся разбить оковы высоких технологий.

Дверь кабины открыта.

В проеме — стрелок. В руках — не пулемет. Обычный автомат Калашникова. Но с дистанции тридцать метров промахнуться трудно.

Степан не смотрел вверх.

Нельзя.

Секунда промедления — и ракета останется на земле.

Удар!

Палец дрогнул. Ржавчина и лед сдались. Штифт вышел на сантиметр.

Рядом, в стальную плиту основания, ударила пуля.

Дзынь!

Свинцовые брызги секанули по щеке. Горячо. Кровь смешалась с дождем.

— Семьдесят секунд! — отсчет в ухе неумолим. — Давление в камерах нарастает! Турбонасос запущен!

Ракета оживала.

Это чувствовалось подошвами сапог.

Гул. Низкий, вибрирующий гул, идущий из самого нутра двенадцатиметрового монстра. «Зенит» дрожал, как гончая перед спуском. Жидкий кислород бурлил в магистралях, требуя выхода.

Из дюз вырывались первые клубы черного дыма — предварительное зажигание.

Степан стоял в зоне смерти.

Если двигатели включатся на полную мощность сейчас — его просто испарит. Превратит в тень на переборке, как в Хиросиме.