Символ надежды в ледяной темноте.

Стерлинг крутил ручки эквалайзера, вытягивая частоты, срезая шумы. Пот тек по виску. Американец делал невозможное — держал канал на оборудовании, собранном из мусора.

Техно-магия.

'…И все терялось в снежной мгле,

Седой и белой.

Свеча горела на столе,

Свеча горела…'

Алина закончила.

Закрыла книгу.

— Это был первый эфир Республики Sealand.

Мы вернемся завтра.

Мы будем говорить, пока горит свеча.

Конец связи.

Красная лампа погасла.

Стерлинг обессиленно откинулся в кресле, сорвав наушники.

— Фух… Вышли.

Мощность падала, но мы пробились.

Вопрос — куда?

Может, нас слышали только селедки в Северном море.

Леманский подошел к приемнику контроля.

Большой армейский аппарат, настроенный на сканирование частот.

— Давай послушаем ответ.

— Какой ответ, Володя? Это радио. Оно работает в одну сторону. У зрителей нет передатчиков.

— У мира есть эхо.

Архитектор начал медленно вращать верньер настройки.

Шипение. Свист. Морзянка какого-то корабля. Обрывки музыки из Голландии.

Пустота.

Минута. Две.

Алина сидела неподвижно, глядя на погасшую лампу. Руки лежали на томике Пастернака.

И вдруг.

Сквозь белый шум.

Далекий, слабый, едва различимый звук.

Не голос.

Ритм.

Стук.

Тук-тук-тук. Тук-тук.

Пауза.

Тук-тук-тук. Тук-тук.

Стерлинг нахмурился.

— Помехи? Статика?

Леманский замер.

Пальцы вцепились в ручку настройки, боясь сбить волну.

— Нет.

Это не помехи.

Это код.

Самый простой. Детский.

Стук в стену.

Когда в коммуналке нельзя говорить, соседи стучат.

Три коротких, два длинных.

«Я слышу».

Стук повторился.

Слабый сигнал. Может быть, радиолюбитель из Норвегии. Может быть, случайность.

А может быть, кто-то в Москве, собравший самодельный передатчик из старого утюга, нажал кнопку ключа.

Мальчик, который знал, что отец слушает.

Алина подняла голову.

Глаза влажные.

— Это… он?

— Это мир, Алина. — Леманский выключил звук. — Мир ответил.

Свеча зажглась.

В рубке стало тихо.

Шторм за окном казался теперь не врагом, а декорацией.

Стерлинг достал фляжку. Сделал глоток. Протянул Леманскому.

— За начало, безумцы.

Вы только что нарушили монополию государств на слово.

Завтра утром в Лэнгли и на Лубянке будет переполох. Они будут искать источник.

А найдут только стихи.

Леманский не пил.

Он подошел к иллюминатору.

Темнота.

Но теперь в этой темноте была нить. Тонкая, невидимая, дрожащая нить, связывающая ржавый танкер с материком.

Первый импульс прошел.

Сердцебиение запущено.

— Спать, — приказ Архитектора. — Завтра тяжелый день.

Загрузка топлива в ракету.

Радио — это хорошо. Но нам нужен спутник.

Чтобы этот стук услышали не только мы.

Чтобы его услышали все.

Леманский вышел из рубки.

Шаги гулко отдавались в металлическом коридоре.

Он шел не спать.

Архитектор шел на палубу. Смотреть на звезды.

И искать среди них место для своего «Глаза».

Остров Свободы начал свое плавание.

Трое суток эфира. Семьдесят два часа, изменившие плотность воздуха над Северным полушарием.

Радиорубка «Титана» больше не пахла просто канифолью и табаком. Она пахла электрическим безумием. Воздух здесь стал густым, наэлектризованным, словно перед грозой, но источником этой грозы были не тучи, а ламповые усилители, раскаленные докрасна.

Стерлинг не спал третью ночь. Глаза пиарщика провалились, кожа приобрела оттенок старой газетной бумаги, но энергия била ключом. Кофеин и адреналин — топливо медиа-войны.

Рука ударила по столу, прижимая пачку телетайпных лент, перехваченных сканером.

— Цифры, — хриплый голос сорвался на фальцет. — Посмотрите на цифры.

Это не радиостанция. Это вирус. Эпидемия.

Би-Би-Си теряет аудиторию. «Голос Америки» нервно курит в коридоре.

Нас слушают.

В Париже студенты записывают эфиры на магнитофоны. В Гамбурге в доках рабочие включают приемники на полную мощность.

А в Союзе…

Американец развернул длинную ленту.

— ТАСС уполномочен заявить: «Пиратское гнездо провокаторов в Северном море отравляет эфир ложью».

«Правда» вышла с передовицей: «Голос из помойки».

Понимаете? Они реагируют. Империя зла заметила укус комара.

Леманский стоял у иллюминатора. Снаружи — серая мгла, дождь, переходящий в мокрый снег. Шторм не утихал, лишь менял тональность с воя на глухой рокот.

Реакция ожидаема.

Система не терпит конкуренции. Система может простить бомбу, но не может простить Слово.

— Это только начало, Роберт. — Взгляд не отрывался от горизонта. — Мы читаем стихи. Мы еще не включили «Глаз».

Когда заработает видеоканал, когда они увидят картинку… Тогда начнется настоящая охота.

Что с топливом?

— Керосин залит. Кислород… — Стерлинг поморщился. — Петрович говорит, шланги дубеют. Температура падает. Если ударит мороз, клапаны могут не выдержать.

Нужно запускать сегодня. Или никогда.

Дверь рубки распахнулась.

Не вошла — ворвалась тревога.

Степан.

Без автомата, но с лицом, на котором написано больше, чем в любом рапорте.

— Владимир Игоревич. На мостик.

Срочно.

— Что там?

— Гости.

Радар засек цель. Идет полным ходом. Курс — на перехват.

Не торговец. И не рыбак.

Сигнатура военная.

Леманский развернулся. Усталость исчезла. Тело вспомнило режим боя.

— Алина?

— Спит. В каюте.

— Не будить. Стерлинг, оставайся на частоте. Готовь экстренное сообщение.

Если это НАТО — будем торговаться. Если…

Фраза повисла в воздухе.

Если не НАТО, торговаться будет нечем.

Подъем на мостик.

Железные трапы гудели под ногами. Ветер на верхней палубе сбивал с ног, швырял в лицо ледяную крупу.

Ван Дорн уже был там.

Огромный наемник стоял у экрана радара, вцепившись в поручень. Бинокль висел на шее бесполезным грузом — в таком тумане видимость нулевая.

— Доклад, — голос Архитектора перекрыл шум вентиляции.

Ван Дорн ткнул толстым пальцем в зеленый круг экрана.

— Цель одиночная. Скорость тридцать узлов. Идет нагло, без маневров. Прямая линия.

Дистанция — десять миль. Через двадцать минут будет здесь.

— Идентификация?

— Радиомолчание. На запросы не отвечает.

Но судя по профилю… Эсминец.

Класс «Скорый» или «Котлин».

Советы.

В рубке стало тихо. Тише, чем в склепе.

Наемники переглянулись. Воевать с береговой охраной — одно. Воевать с боевым кораблем ВМФ СССР — совсем другое. Это билет на тот свет без пересадок.

Леманский подошел к карте.

Нейтральные воды. Юридически — «ничья земля».

Фактически — кто сильнее, тот и закон.

Советы не признают частную собственность. Для них «Титан» — не Республика. Для них это — беглый преступник, укравший государственные секреты.

Они пришли не арестовывать. Они пришли топить.

— Орудия? — вопрос Ван Дорну.

— У нас? — Бур криво усмехнулся. — Два пулемета «Браунинг» 50-го калибра и ящик коктейлей Молотова.

Против эсминца с его 130-миллиметровыми пушками?

Босс, они разнесут нас в щепки с дистанции пять километров. Мы даже не увидим вспышки выстрела.

— Им не нужны щепки. Им нужен я. И ракета.

Подойти вплотную они не смогут — волна высокая, бортами побьются.

Будут высаживать досмотровую группу. Катера.

А вот катерам мы можем ответить.

— Это война, босс. Настоящая.

Если мы откроем огонь по советским морякам… Нас объявят террористами. Повесят всех.

— Нас и так повесят, Ван Дорн.

Вопрос только в том, успеем ли мы запустить «Зенит» до того, как петля затянется.