Леманский взял микрофон громкой связи.

Нажал кнопку. Голос разлетелся по всем отсекам «Титана», от трюма до клотика.

— Внимание экипажу. Говорит Леманский.

К нам подходят гости. Эсминец под красным флагом.

Они хотят закрыть нашу станцию. Хотят забрать ваши акции и вашу свободу.

Объявляется боевая тревога.

Всем, кто не занят на пуске — к бортам. Вооружаться.

Инженерам — ускорить заправку.

У нас нет времени на проверки.

Пуск — по готовности. Даже если придется стартовать прямо во время боя.

Щелчок тумблера. Связь отключена.

Взгляд на Ван Дорна.

— Твои люди готовы умирать за идею, капитан? Или только за деньги?

Наемник почесал рыжую бороду. В глазах мелькнул недобрый огонек.

— За деньги мы убиваем. За идею…

Он сплюнул на палубу.

— Черт с ним. Мне никогда не нравились коммунисты. Они отобрали у моего деда ферму в Латвии.

Повоюем.

Но цену я подниму. Вдвое.

— Договорились.

Готовь оборону. Водометы, масло на палубу, сетки. Не дай им подняться.

Ван Дорн ушел, грохоча сапогами.

Леманский остался у радара.

Зеленая точка ползла к центру. Неумолимо. Как судьба.

Десять миль.

Восемь.

У «Титана» не было брони. Не было пушек.

Только ржавая сталь и стеклянный глаз на вершине ракеты.

И еще — Слово.

Архитектор повернулся к Степану.

— Иди в трюм. К Петровичу.

Скажи: мне плевать на инструкции. Плевать на замороженные клапаны.

Ракета должна уйти.

Если они захватят «Зенит»… Это конец.

Лучше взорвать танкер, чем отдать технологии.

— Понял.

Степан не спрашивал «а как же мы?». Степан знал: самурай служит до конца.

— Владимир Игоревич… А Юра?

Леманский замер.

Имя сына прозвучало как выстрел.

Там, в Москве, мальчик ждет сигнала.

Если «Титан» утонет — мальчик никогда не увидит правды.

— Юра услышит нас.

Иди.

Одиночество на мостике.

Только писк радара и шум дождя.

Леманский достал из кармана портсигар.

Последняя папироса. «Беломор». Привезенный еще из Союза, сбереженный для особого случая.

Чиркнула спичка.

Едкий дым наполнил легкие.

Вкус Родины. Горький, жесткий, но родной.

Он ждал встречи.

Через двадцать минут он увидит тех, от кого бежал три года.

Своих бывших соотечественников.

Лицом к лицу.

Дверь на палубу открылась ветром.

В проеме стояла Алина.

Проснулась. Почувствовала.

В наброшенном на плечи одеяле, босая.

Она не спрашивала. Она смотрела на радар.

Поняла.

— Пришли? — голос тихий, спокойный.

— Пришли.

— «Беспощадный»?

— Скорее всего.

— Символично.

Она подошла. Встала рядом. Тепло ее тела чувствовалось даже сквозь слои одежды.

— Я не уйду в шлюпку, Володя.

Не проси.

— Я и не собирался просить.

Ты — голос этого корабля.

Иди к Стерлингу.

Включай микрофон.

Когда они подойдут… когда начнется штурм…

Ты будешь комментировать.

Пусть мир слышит каждый выстрел.

Пусть слышат, как империя воюет с поэзией.

Это будет твой лучший репортаж.

Она коснулась его руки. Холодной, твердой руки.

— А ты?

— А я буду держать дверь.

Чтобы ты успела дочитать главу.

Она кивнула.

Поцелуй? Нет. Сейчас не время для нежности. Сейчас время для ярости.

Алина развернулась и пошла к выходу.

Ее босые ноги ступали по холодному металлу уверенно.

Волчица шла защищать логово.

Леманский затушил папиросу о пульт радара.

Зеленая точка была уже совсем близко. Пять миль.

На горизонте, сквозь пелену дождя, проступил силуэт.

Хищный. Серый. Угловатый.

Корабль войны.

Он резал волну, поднимая буруны пены.

Пушки главного калибра смотрели прямо на мостик «Титана».

Архитектор поправил воротник плаща.

Проверил «Вальтер» в кобуре.

Шоу начинается.

Империя пришла за долгами.

Но она не знала, что у должника в рукаве припрятана сверхновая звезда.

— Добро пожаловать в ад, товарищи, — прошептал он в пустоту. — Надеюсь, вы любите тепло. Потому что скоро здесь будет очень жарко.

Рация ожила.

Треск. Шипение. И голос.

Русский. Властный. Металлический.

«Неизвестное судно. Говорит эсминец „Беспощадный“. Приказываю лечь в дрейф. Приготовить трап для досмотра. В случае неподчинения открываю огонь на поражение».

Леманский взял тангенту.

Нажал кнопку передачи.

— «Беспощадный», говорит Республика Sealand.

Трапа нет.

Дрейфа не будет.

Идите к черту.

Он бросил микрофон на пульт.

Рубикон перейден.

Теперь только вперед. Или вверх. Или на дно.

Четвертого не дано.

Стальной Остров превратился в каток. Шторм, набравший силу, швырял на палубу не воду — ледяную крошку. Смесь соли и града моментально застывала на металле, превращая каждый шаг в смертельный аттракцион.

Центр «Титана». Стартовая площадка.

Здесь, в кольце прожекторов, заливающих пространство мертвенно-белым светом, стоял «Зенит».

Черный обелиск. Двенадцать метров смерти и надежды.

Вокруг ракеты, словно муравьи вокруг сахарной головы, суетились люди в оранжевых термокостюмах. Инженеры. Техники. Смертники.

Процесс заправки — не рутина. Это танец на минном поле.

Два шланга толщиной в питона тянулись от заправочных емкостей к брюху ракеты.

По одному тек керосин РГ-1. Высокоочищенная нефть, горючая, как сухая бумага.

По другому — жидкий кислород. Окислитель. Температура минус сто восемьдесят три градуса по Цельсию.

Дьявольский коктейль. Стоит компонентам встретиться вне камеры сгорания — от «Титана» останется только мокрое пятно и эхо взрыва.

— Давление! — крик Петровича потонул в вое ветра. Главный инженер сорвал маску переговорного устройства. Динамики сдохли от влажности. — Давление в баке окислителя! Голосом дублируй!

Техник у манометра, пристегнутый страховочным фалом к лееру, показал пять пальцев.

Пять атмосфер. Норма.

Но кислород капризен.

В контакте с влажным морским воздухом шланги мгновенно покрывались шубой инея. Толстой, рыхлой, белой. Лед трещал, отваливался кусками, падал на палубу, разбиваясь в пыль.

— Дренаж открыт! — вопль со стороны баков. — Клапан травит!

Из бока ракеты вырвалась струя белого пара.

Кислород закипал. Газ рвался наружу через предохранительный клапан, который должен сбрасывать излишки. Но струя была слишком мощной.

Облако ледяного тумана накрыло площадку. Видимость упала до нуля.

— Не дышать! — Петрович бросился в белую мглу. — Всем стоять! Масла на одежде нет?

Вопрос риторический. Если на ком-то есть хоть капля машинного масла или мазута — в чистом кислороде она вспыхнет от простого удара. Человек превратится в факел.

Фигуры в тумане замерли. Призраки в оранжевом.

Слышно только шипение. Змеиное, злое шипение уходящего газа.

Петрович на ощупь нашел вентиль дренажа.

Металл обжигал холодом даже через двойные перчатки.

Ключ.

Накинуть на гайку.

Рывок.

Не идет. Примерзло. Конденсат попал в резьбу и превратился в бетон.

— Кувалду! — рев инженера.

Из тумана вынырнула рука, протягивая тяжелый латунный молот (сталь нельзя — искра убьет всех).

Удар.

Звон.

Еще удар.

Ледяная корка на вентиле треснула.

Петрович навалился всем весом. Сапоги скользили по обледенелой палубе.

Поворот.

Шипение стихло. Белое облако начало редеть, сдуваемое штормовым ветром.

— Есть герметичность! — выдох. Очки запотели изнутри. — Продолжать закачку! До полного!

Ван Дорн наблюдал за этим безумием с верхней галереи надстройки.

Наемник кутался в бушлат, но холод пробирал до костей. Или это был не холод?

Страх.

Ван Дорн видел многое. Видел резню в Конго. Видел перестрелки в джунглях Вьетнама.