— В отель. — Леманский сел в подошедший «Кадиллак». — Мне нужно работать. Я сегодня продал им идею Порядка. Завтра они придут покупать стиральные машины, чтобы этот порядок обрести.

Дверь захлопнулась, отрезая шум улицы.

Архитектор откинулся на сиденье и закрыл глаза.

Сцена сыграна. Богема повержена.

Но внутри, под бархатным пиджаком, Функция чувствовала нарастающий холод. Чем громче аплодисменты чужих, тем тише голос тех, кто остался дома.

Но шоу должно продолжаться.

Океан за панорамным окном «Уолдорф-Астории» был невидимым, но его тяжелое, соленое дыхание пробивалось даже сквозь системы кондиционирования, смешиваясь с запахом остывшего кофе и типографской краской свежих газет.

Владимир Леманский сидел за письменным столом из красного дерева, превращенным в оперативный штаб. Перед ним лежали не чертежи и не эскизы будущих побед, а скучные, лишенные души колонки цифр. Бухгалтерия. Скелет любой империи, который нельзя игнорировать, даже если ты строишь утопию.

Роберт Стерлинг сидел напротив, с тоской глядя на графин с апельсиновым соком. Рекламщик выглядел помятым после вчерашнего триумфа в галерее, и ему отчаянно хотелось виски, но пить с утра в присутствии Архитектора казалось святотатством. В этом номере царила дисциплина, более жесткая, чем в монастыре.

— Роберт, — голос Леманского нарушил тишину, сухой, как шелест купюр. — Эти цифры — мусор.

Стерлинг поперхнулся воздухом и удивленно вскинул брови.

— Побойся бога, Володя! Мы заложили маржу в триста процентов. Триста! Никто в Нью-Йорке, даже евреи с 47-й улицы, не делают такой накрутки на бытовую технику. Парни из «Дженерал Электрик» удавятся собственными галстуками, когда узнают. Мы продаем им мечту по цене подержанного «Студебекера»!

— Этого мало.

Архитектор отложил остро заточенный карандаш. Его пальцы сложились в замок.

— Ты мыслишь как лавочник, Роберт. Купил дешевле, продал дороже, разницу пропил. Мы не можем конкурировать с местными гигантами объемами. Логистика через океан сжирает всё. Перевозка, таможня, страховка судов, взятки портовым грузчикам в Бруклине — все это делает нашу «Вятку» золотой еще до того, как она попадет на прилавок. Если мы будем просто толкать коробки с железом, мы вылетим в трубу к Рождеству. Хрущев ждет валюту, а не отчеты о том, как мы красиво прогорели.

— Но мы не можем задрать цену выше пятисот баксов! — взмолился Стерлинг, всплеснув руками. — Это психологический потолок, черт побери! За эти деньги американец может обставить кухню и еще свозить любовницу в Атлантик-Сити! Если мы поставим ценник выше, нас назовут сумасшедшими коммунистами, которые не знают цену деньгам.

— Мы не будем поднимать цену на машину. Мы изменим правила игры.

Леманский встал и подошел к окну. Внизу, в бетонных каньонах улиц, текли бесконечные реки желтых такси. Этот город был построен на принципе: купи, попользуйся, выброси, купи новое. Великий конвейер утиля. Леманский собирался внедрить сюда вирус долговечности, но заставить платить за него вечно.

— Мы вводим подписку, Роберт.

— Подписку? — Стерлинг нахмурился, потирая висок. — Как на «Таймс»? Или на молоко?

— Как на безопасность.

Архитектор резко обернулся, и тень от шторы рассекла его лицо пополам.

— Слушай сюда. Мы объявляем, что советская техника — это не просто прибор. Это сложный организм. Как породистый скакун. Он требует ухода. Мы продаем машину за четыреста. Но каждый, слышишь, каждый клиент обязан подписать сервисный контракт. Клубная карта. Пятьдесят долларов в месяц.

— Пятьдесят⁈ — Стерлинг аж подскочил. — Ты спятил. Это грабеж среди бела дня! Что они получат за полсотни в месяц? Золотые гайки?

— Они получат чувство, что они избранные. — Леманский начал мерить шагами комнату, чеканя каждое слово. — Раз в месяц к ним домой приезжает наш техник. В белоснежном комбинезоне, сшитом в Италии, а не купленном в армейском излишке. Он говорит на английском лучше, чем их мужья. Он не просто чинит — он совершает ритуал. Меняет фильтры. Заправляет картриджи с ароматизатором «Тайга». Протирает панель специальным составом. Домохозяйка пускает в свой дом красивого, вежливого, пахнущего дорогим табаком мужчину, который заботится о ней. Ты понимаешь? Мы продаем не ремонт. Мы продаем внимание.

Архитектор остановился у стола, опираясь на него ладонями.

— И главное. Через три года, если они платили исправно, мы бесплатно меняем машину на новую модель. Трейд-ин. Они подсаживаются на иглу. Они никогда не уйдут к «Вирпулу», потому что «Вирпул» продал и забыл. А мы — рядом. Мы — сервис. Мы — семья.

Стерлинг смотрел на него широко открытыми глазами. В его голове щелкал невидимый калькулятор, и цифры, которые там выходили, заставляли его зрачки расширяться.

— Ты хочешь превратить стиральную машину в… в налог? В коммунальную услугу?

— Я хочу превратить ее в религию. В церкви тоже платят десятину, Роберт. И делают это добровольно, потому что боятся остаться без защиты.

Стерлинг медленно расплылся в улыбке, в которой смешались восхищение и животный страх.

— Володя, ты дьявол. Ты настоящий красный дьявол. Американцы же помешаны на сервисе! Они хотят, чтобы их облизывали! Если ты упакуешь это как ВИП-клуб… Боже, да они сами понесут тебе чековые книжки! Но кадры? Где мы возьмем армию механиков с манерами принцев?

— Мы привезем их. — Леманский вернулся в кресло. — Молодые парни из МВТУ имени Баумана. Инженеры. Оденем их как пилотов гражданской авиации. Выправка, улыбка, ни слова о политике. Американские мужья будут ревновать, а жены — обводить день визита красным в календаре. Это и есть экспансия, Роберт. Мы войдем в их спальни через кухню.

— Ладно, — Стерлинг вытер пот со лба и схватил ручку. — «Сервис Будущего». «Забота, которую вы заслужили». Я продам это. Я продам это так, что они будут плакать от счастья, отдавая нам деньги. Теперь пункт второй. Открытие. Нам нужна звезда. Элеонора Вэнс — это хорошо для снобов, но нам нужно лицо, которое знают в каждом баре от Техаса до Аляски.

Леманский достал из папки черно-белую фотографию. На ней был мужчина с волевым, раздвоенным подбородком, ямочкой на щеке и взглядом, способным прожечь танковую броню.

Кирк Дуглас.

Сын старьевщика из Российской Империи, ставший королем Голливуда. Амбициозный, жадный, талантливый и патологически независимый.

— Нам нужен он, — палец Архитектора лег на лицо актера.

— Дуглас? — Стерлинг скривился, словно раскусил лимон. — О нет. Только не этот сумасшедший. Володя, он неуправляемый! Он только что послал к черту студийную систему, основал свою компанию и судится с половиной Голливуда. Он ненавидит, когда им командуют. И он стоит дорого. Его гонорар сожрет весь наш бюджет до последнего цента.

— Он не возьмет денег.