Они стояли вдвоем. Мать и сын.
Перед маленьким ящиком с водой.
А с экрана на них смотрел человек, который победил гравитацию.
Трансляция закончилась. Экран снова зарябил снегом.
Но в комнате больше не было серости.
В ней остался свет.
Фиолетовый, невидимый для других, но яркий для них свет надежды.
Юра спрятал осколок в карман.
Он знал: отец не вернется в эту комнату.
Но отец теперь везде.
Достаточно просто поднять голову к небу.
Гамбург.
Район Санкт-Паули. Вечный дождь, неон вывесок, запах жареных колбасок и портовой гнили.
Маленькое кафе на углу. Пустое.
За столиком у окна — трое.
Леманский в дешевом пиджаке с чужого плеча (куплен в секонд-хенде на деньги капитана «Ганзейского союза»).
Алина в простом плаще.
Степан. Костыли прислонены к стулу. Нога в гипсе.
На столе — три чашки кофе. И чек.
Платить нечем.
В карманах — пустота. Ни пфеннига. Ни цента. Ни копейки.
— Ну что, граждане мира, — Леманский усмехнулся. — Ситуация аховая.
Мы самые известные люди на планете. И самые бедные.
Ван Дорн исчез (по слухам, вербуется в Конго). Стерлинг в Голливуде, продает права на экранизацию нашей жизни (нам, конечно, ни гроша не пришлет).
А мы здесь.
Официант уже косится. Скоро вызовет полицию.
Алина помешала кофе ложечкой.
— Зато кофе вкусный. И никто не стреляет.
Володя, что дальше?
Мыть посуду? Грузить ящики в порту?
Степану с ногой нельзя. Мне… я могу учить русскому языку.
Леманский взял бумажную салфетку.
Достал огрызок карандаша.
— Мыть посуду — это не наш масштаб.
Посмотрите на это иначе.
У нас есть актив.
— Какой? — буркнул Степан, хрустя куском сахара. — Мои костыли?
— Аудитория.
Миллион человек слушали нас. Миллион.
Если каждый из них пришлет нам по одной марке… Или по одному доллару.
Просто так. За контент. За правду.
— Попрошайничество? — Алина подняла бровь.
— Подписка, — Леманский начертил на салфетке схему. — Клуб.
Мы открываем абонентский ящик. В Цюрихе. Или здесь, в Гамбурге.
Объявляем в эфире (спутник-то работает, канал управления у меня в голове): «Кто хочет поддержать Свободный Мир — шлите переводы».
Мы создадим первую в мире независимую медиа-империю. Без спонсоров. Без рекламы мыла.
На народные деньги.
Мы будем строить школы. Издавать книги. Помогать беженцам.
Это будет… социальная сеть. Живая.
Алина посмотрела на схему.
Глаза загорелись.
— Абонентский ящик… «Фонд Пастернака»?
— «Фонд Глаз».
Смотри.
Он нарисовал треугольник.
— Это работает. Люди хотят быть причастными.
Они не просто слушатели. Они — дольщики.
Мы продадим им акции Неба.
К столику подошел официант. Немец, пожилой, с усами.
Посмотрел на пустые чашки. На костыли. На странные лица.
— Платить будете? — спросил он беззлобно.
Леманский поднял взгляд.
— У нас нет денег, друг.
Но у меня есть история.
Хочешь послушать, как мы угнали танкер и запустили ракету?
Или могу оставить автограф.
Владимир Леманский. Человек, который сегодня утром был во всех газетах.
Официант замер.
Присмотрелся.
Утреннюю газету «Bild» он читал. Фотография там была мутная, но глаза…
— Das gibt’s doch nicht… — прошептал он. — Вы? Тот самый русский? Пират?
— Архитектор.
Немец расплылся в улыбке.
— За счет заведения!
Эй, Ганс! Тащи шнапс! И сосиски! Самые лучшие!
Здесь герои!
Леманский подмигнул Алине.
— Видишь?
Капитализация бренда уже работает.
Начинаем с сосисок.
Закончим университетом.
Степан захохотал.
— Ну, командир… С тобой не пропадешь.
Даже без штанов, а в королях.
За окном дождь перестал.
Тучи разошлись.
Выглянуло солнце. Робкое, бледное, но солнце.
Жизнь начиналась с чистого листа. И этот лист был не бумажным. Он был эфирным.
(Эпилог)
12 апреля 1961 года
Прошло полтора года.
Италия. Побережье Амальфи.
Небольшая вилла, утопающая в лимонных деревьях. Белые стены, терраса с видом на Тирренское море.
Здесь тихо. Только цикады и шум прибоя.
Леманский сидел в плетеном кресле.
Он постарел. В висках — серебро. Но лицо разгладилось, исчезла лагерная печать, исчезла загнанность.
Он держал в руках газету.
«La Repubblica».
Заголовок огромными буквами: «L’UOMO NELLO SPAZIO! GAGARIN!»
Человек в космосе. Гагарин.
Русский парень. Майор. Улыбка, покорившая мир.
На террасу вышла Алина.
В легком платье, загорелая, красивая зрелой красотой. Она несла поднос с лимонадом.
Поставила на столик.
— Слышал? — спросила она.
— Слышал.
По радио с утра крутят.
Юрий Гагарин.
Знаешь… я рад.
Правда, рад.
— Но ведь это мог быть ты. Если бы не ушел. Если бы остался в системе. Королев запустил его на твоих двигателях, Володя. Твои расчеты.
Леманский отложил газету.
Посмотрел на небо. Синее, глубокое, бесконечное.
— Нет, Алина.
Гагарин полетел туда телом.
В железной банке. По расписанию. Под конвоем инструкций.
Он герой, бесспорно.
Но он вернулся на Землю. В систему. К медалям, трибунам и клетке.
А мы…
Он показал пальцем вверх.
Там, невидимый в синеве, висел его «Глаз».
— Мы остались там.
Мой дух там.
Мы открыли дверь, в которую вошли не космонавты. В которую вошли мысли.
Гагарин дал людям гордость.
А мы дали людям голос.
Это разные орбиты, Алина.
И моя — выше.
Из сада донесся звук секатора.
Степан.
Хромая, он подрезал розовые кусты. Огромный, добрый медведь, нашедший покой среди цветов.
Он напевал под нос.
Что-то из Пастернака. Положенное на мотив «Катюши».
Леманский взял стакан лимонада.
— За Юру, — сказал он. — За обоих.
За Гагарина, который увидел Землю круглой.
И за моего Юру, который увидел Землю честной.
Он встал. Подошел к краю террасы.
Внизу плескалось море. То самое море, которое когда-то чуть не убило их, а теперь дарило покой.
Он подмигнул небу.
Словно знал: там, среди звезд, кто-то подмигивает ему в ответ. Фиолетовым глазом.
Камера (взгляд автора) поднимается вверх.
От белой виллы. От лимонных рощ. От синего моря.
Выше.
Сквозь атмосферу.
В черноту.
Туда, где в вечном безмолвии вращается призма.
На ней надпись.
Не СССР. Не USA.
Одно слово, выгравированное лазером:
«СВОБОДА».
И маленький постскриптум в углу:
«Папе. Я слышу».
КОНЕЦ.
