В динамиках стих голос Алины.

Зазвучала музыка.

Фортепиано. Рахманинов. Второй концерт.

Мощные, раскатистые аккорды, похожие на удары океанских волн.

Музыка без слов. Музыка, которую нельзя объявить антисоветской.

Но в контексте момента она звучала как гимн свободы.

Из тумана по правому борту выплыл силуэт.

Торговое судно. Ржавые борта, надпись на корме: «HANSEATIC. HAMBURG».

Немецкий сухогруз. Тот самый, о котором договорились по рации.

Волков вздохнул. Оправил китель. Застегнул пуговицы.

Вновь стал командиром.

— Ваше такси, гражданин… бывший гражданин.

Шлюпка готова.

Уходите.

Пока я не передумал. Или пока особист не прогрыз дверь своей каюты (я его там запер, от греха подальше).

Леманский кивнул.

Протянул руку.

Волков помедлил секунду. Оглянулся на мостик.

Пожал.

Крепко. По-мужски.

— Не возвращайтесь, — тихо сказал капитан. — Второй раз я вас не отпущу.

И… спасибо за музыку.

Спуск на воду.

Шлюпка эсминца — маленький ореховый скорлупка рядом со стальной стеной борта.

В ней — трое.

Леманский на корме. Алина, укутанная в одеяло. Степан, лежащий на дне, баюкающий перевязанную ногу.

Матросы на веслах гребли молча. Старались не смотреть в глаза пассажирам. Для них это были призраки. Люди, восставшие из мертвых.

«Ганзейский союз» сбросил штормтрап.

Немцы на палубе махали руками. Для них это просто спасение потерпевших бедствие. Они не знали, что принимают на борт самых опасных людей планеты.

Леманский первым ухватился за трап.

Посмотрел вверх.

Небо было серым, низким. Дождь кончился.

Где-то там, за облаками, в ледяной черноте космоса, вращался фиолетовый кристалл.

Маленький осколок стекла, через который теперь смотрел весь мир.

Алина подняла голову.

Ее лицо было бледным, но в глазах… В глазах отражалось Небо.

— Мы сделали это, Володя, — шепот, заглушаемый плеском волн. — Свеча горит.

— Горит, — ответил он, помогая ей подняться. — И теперь ее никто не задует.

Даже ветер с Востока.

Шлюпка эсминца развернулась и пошла назад. К серой громаде военного корабля.

«Беспощадный» дал гудок.

Один длинный, протяжный бас.

Прощальный салют? Или угроза?

Неважно.

Корабль Империи уходил в туман.

Корабль Изгнанников поднимался на борт новой жизни.

На палубе немецкого судна к ним подошел капитан. Полный, рыжий, с трубкой.

— Willkommen, — сказал он, оглядывая странную компанию. — Откуда вы, черт возьми? С Луны?

Леманский улыбнулся.

Впервые за три года улыбка коснулась не только губ, но и глаз.

— Почти, капитан.

Почти с Луны.

Мы из Республики Sealand.

Государства, которое утонуло, чтобы взлететь.

Он повернулся к востоку. Туда, где за горизонтом лежала огромная страна.

Страна, в которой мальчик в коммуналке прямо сейчас прижимал к уху приемник и слушал Рахманинова.

— Связь восстановлена, — прошептал Архитектор. — Прием нормальный.

Сухогруз дал ход.

Винт вспенил воду.

Они плыли в Гамбург. В неизвестность. Без денег, без документов, без дома.

Но с самым дорогим грузом в трюме.

Со Свободой.

Нейтральные воды. Точка ноль.

Там, где еще час назад возвышался «Титан», теперь плавали только масляные пятна и обломки досок.

Могила Левиафана.

Но у этой могилы собрались стервятники.

С запада, разрезая волну хищным форштевнем, подошел крейсер ВМС США «Des Moines». Американский флаг, радары, готовые к бою пушки.

С юга подтянулся британский фрегат.

Они опоздали к раздаче.

Но они хотели знать.

На мостике «Де Мойна» стоял адмирал. Бинокль смотрел на уходящий в туман советский эсминец.

— Русские уходят, сэр, — доклад вахтенного. — Радиоперехват подтверждает: на борту была группа Леманского.

Но они их высадили.

На немецкий «купца».

Адмирал опустил бинокль.

— Высадили?

Странно. КГБ обычно не отпускает добычу.

Значит, была сделка.

А если была сделка… значит, Леманский больше не интересен Советам.

— Приказ, сэр? Догнать немца? Арестовать?

Леманский должен нам миллионы. Плюс технологии. Этот спутник… Наши эксперты в Лэнгли сходят с ума. Сигнал идет на частотах, которые мы не можем заглушить. Это новая физика.

Адмирал посмотрел на небо.

Там, в вышине, звучала музыка.

Они тоже слушали. Весь экипаж американского крейсера слушал Рахманинова и странные русские стихи.

— Отставить перехват.

— Сэр?

— Вы слышите этот сигнал, лейтенант?

— Так точно. Русская классика.

— Это не классика. Это завещание.

Человек, который смог запустить такое с ржавой баржи… он опаснее, чем ядерная бомба.

Если мы его арестуем — мы станем тюремщиками Свободы.

Пресса нас сожрет.

Пусть плывет.

Пусть немцы кормят его сосисками.

Адмирал повернулся спиной к морю.

— Записать в журнал: «Объект „Титан“ уничтожен. Выживших не обнаружено. Сигнал из космоса имеет неизвестное происхождение».

Дело закрыто.

Корабли НАТО начали разворот.

Море пустело.

Только чайки кричали над местом крушения, пикируя на воду в поисках рыбы, оглушенной взрывом.

И где-то в глубине, на дне Северного моря, лежал остов супертанкера.

Ржавый памятник человеческому безумству.

В его сейфах остались чертежи, деньги, золото.

Но то, что имело настоящую ценность, теперь принадлежало всем.

И никому.

Москва. Садовое кольцо.

Утро было серым, как шинель постового. Дождь смывал пыль с гранитных набережных, стучал по карнизам сталинских высоток.

Коммунальная квартира. Запах жареной рыбы, кипяченого белья и старости.

В комнате с высоким потолком и лепниной проснулся мальчик.

Юра.

Он сел на кровати.

Сегодня в школу не надо. Воскресенье.

Взгляд на стол.

Там стоял «КВН-49». Маленький телевизор с крошечным экраном, перед которым была установлена большая линза, наполненная дистиллированной водой.

Линза увеличивала изображение, но делала его расплывчатым, словно подводным.

Обычно утром показывали настроечную таблицу. Или скучную гимнастику.

Но сегодня экран светился иначе.

Юра подошел босиком к столу.

Повернул ручку громкости.

Треск. Шипение.

Изображение прыгало. Кадровая развертка сбивалась.

Сквозь «снег» проступали контуры.

Лицо.

Мужское.

Знакомое до боли. До спазма в горле.

Отец.

Он был в свитере, с бородой, которой Юра не помнил. За спиной — какие-то приборы, металл, полумрак.

Картинка была без звука — динамик телевизора не тянул частоту.

Но Юра знал.

Он знал, что отец говорит с ним.

Мальчик выдвинул ящик стола.

Достал сокровище.

Осколок фиолетового стекла.

Тот самый. Волшебный.

Поднес к глазам.

Посмотрел на экран через фильтр.

Мир изменился.

Серая рябь исчезла.

Контуры стали четкими. Фиолетовый оттенок придал изображению глубину, объем.

Отец смотрел прямо на него.

Улыбался.

Он поднял руку. Приложил ладонь к экрану (там, в далекой студии, к объективу камеры).

Юра поднял свою ладонь.

Прижал к теплому стеклу линзы.

Пальцы совпали.

Большая рука и маленькая.

Через тысячи километров. Через границы, кордоны, глушилки. Через время.

Тепло.

Юра почувствовал тепло.

Не от ламп телевизора. От человека.

Губы отца шевелились.

Юра читал по губам.

«Я. Рядом».

Дверь в комнату скрипнула.

Вошла мама. В халате, с полотенцем на голове.

Она замерла, увидев сына у телевизора.

Посмотрела на экран.

Уронила полотенце.

Руки закрыли рот, чтобы не закричать.

Слезы брызнули из глаз.

— Володя… — выдох.